За несколько месяцев невиданно тяжёлых боёв Привалов научился видеть в людях такие качества, о которых раньше и не подозревал, узнал цену настоящей боевой дружбы, любовь и ненависть приобрели в его глазах новый глубокий смысл. Он понял, что если человеку честь и свобода родины дороже собственной жизни, то нужно и можно научиться презирать смерть, чтобы не бояться её. Он научился этому сам и учил тому же своих людей.

В свободные минуты Привалов писал Ольге длинные, проникнутые новыми переживаниями и впечатлениями, письма. Она отвечала сначала аккуратно, потом письма стали приходить реже. Сообщала о своих успехах (она не поехала в институт и работала в каком-то учреждении): «как видишь, начальство меня ценит и обещает выдвинуть на самостоятельную работу». Выражала уверенность, что и он вернётся с войны иным. «Конечно, иным, — думал Привалов. — Но, право, я не знаю, что она под этим подразумевает». Одно было ясно — Ольга там не теряла времени даром. И чем выше она поднималась по служебной лестнице, тем суше, снисходительнее и обиднее для Привалова становились её ответы. И всё-таки он до последней минуты не верил в разрыв.

Письмо Зои сказало ему всё.

Зоя писала:

«Не знаю, может быть, это и нехорошо, что я вмешиваюсь в твои личные дела, но я не могу больше молчать. Поведение Ольги мне не нравится, да и не только мне. Больше того — нам стыдно за неё перед тобой, фронтовиком. На словах она с нами, а на деле ей ничто не дорого, кроме собственного благополучия. Как это мы проглядели её двуличность в школе? Стоило Ольге добиться высокого положения, как от её былой принципиальности не осталось и следа. Когда горком комсомола объявил мобилизацию на строительство электростанции (понимаешь, Николай, несмотря на войну, мы всё-таки строим!), Ольга отказалась пойти туда. Конечно, она нашла уважительную причину, это она умела и раньше. Личную жизнь она, кажется, уже устроила. Как жаль, что мы поняли её только тогда, когда жизнь потребовала от нас дел, а не одних слов… Мы будем говорить с Вербицкой начистоту и потребуем ясного ответа. Да или нет — середины быть не может. Особенно сейчас, в дни войны…».

Шагая к штабу, Привалов думал: почему Зоя не могла написать об этом раньше? Возможно, она рассчитывала, что он догадается обо всём сам. Но если бы даже она написала раньше, разве ему было бы менее стыдно? Нет, как он мог столь непоправимо ошибиться?..

Впервые воспоминания не доставили Привалову нечего, кроме горечи и раскаяния.

*

Около полуночи Привалов зашёл к помпохозу. Ерофей Петрович принял его радушно, как родного сына. Несмотря на поздний час, у него оказался и горячий суп и чай с обещанными лимонами. Топчан он уступил гостю, а сам устроился на полу, положив под голову телогрейку. Привалов, утомлённый за день до предела, напившись чаю, уснул сразу. Мокин, которому хотелось ещё о многом поговорить, долго кряхтел, ворочался с боку на бок. Наконец, заснул и он.

Разбудил Привалова адъютант штаба лейтенант Курочкин. Всегда тихий и застенчивый Курочкин был на этот раз возбуждён и шумлив.

Заспанным, непонимающим взглядом уставившись на адъютанта, Привалов припоминал, где он и кто стоит перед ним. Так и не припомнив, досадливо спросил:

— В чём дело?

— Товарищ капитан, вас срочно вызывает комбат. Через час будем наступать. А может, и раньше — роты уже снимаются.

Привалов мгновенно вскочил на ноги.

— Получен приказ? Приехал комбриг?

— В том-то и дело, что никакого приказа нет, — в отчаянии сказал адъютант. — Комбат говорит, что приказ будет позже. Он утром встал злой, сходил к Кубрачкову, по дороге встретил три танка, завернул их к себе. Понимаете, танки не к нам шли, а он объявил им, что танки придаются нашему батальону. Танкисты ему поверили и двинулись на исходные. Трубников хотел позвонить в штаб бригады, выяснить хотя бы обстановку, а Старцев звонить запретил, сказал, что сам позвонит, как только выбьет немцев. Выбью, говорит, фрицев и доложу…

— А если не выбьет? — поспешно одеваясь, спросил Привалов.

— Об этом он и слышать не хочет. Выбью, твердит, а тогда пусть расценивают операцию по существу. Победителей, мол, не судят.

— Чепуха, судят. Это авантюра, а не операция. Нет, он в самом деле решил наступать, даже не известив об этом комбрига? — всё ещё не веря, спросил Привалов.

— Я же говорю, что роты уже снимаются, — как можно убедительнее ответил Курочкин.

Привалов молча выпрыгнул из машины. «А может, обстановка за ночь изменилась и наступать необходимо? — торопливо думал он по дороге. — Старцев, хоть и горяч, должен знать, на что он идёт. И комбрига, разумеется, от поставит обо всём в известность. Что же я-то всполошился? Моё дело — идти, куда пошлют, а то, пожалуй, за труса сочтут, если заметят, что я сомневаюсь».

Первым, кого увидел Привалов в штабе, был Старцев. Он стоял у самого входа с телефонной трубкой и вызывал Кубрачкова. Наконец, Кубрачков отозвался, и Старцев громко спросил:

— Ну, как, выступаешь?

Невидимому, у Кубрачкова что-то не ладилось, ибо Старцев вдруг чертыхнулся и сквозь зубы процедил:

— Слушай! Если ты через десять минут не будешь на большаке, я сам приду и выведу роту. А тебе не доверю и взвода, ясно?

Телефонист едва успел подхватить брошенную трубку.

Трубников стоял возле стола с биноклем на груди внешне спокойный. Он молча кивнул вошедшему Привалову и опустил глаза.

Увидев своего заместителя, Старцев, не снижая голоса, сказал:

— Отправляйтесь-ка, капитан, к батальону, вытягивайте роты на большак. Через десять минут я буду там.

— Слушаюсь, — медленнее, чем обычно, ответил Привалов и достал из планшета карту. — Разрешите узнать маршрут, ближайшую задачу и обстановку на участке.

Комбат в упор взглянул на него, словно удивляясь, что ему задают такие наивные вопросы.

— Что? Обстановку? Обстановка такова, что соседний батальон ночью взял высоту 103 и продвигается к Нестеровке. Вы этого не знали? Долго спите, капитан. Больше ждать я не намерен, понятно? Возьмём вот ту деревню, что за грядой, — Большие Волчки, кажется? — попутно поможем Соболеву и к вечеру перережем единственную у немцев рокаду за высотами, — вот ближайшая и последующая задача. Действуйте.

— Да, но… — Привалов не помнил, сказал он это или только подумал. Да и что, собственно, он мог бы сказать? Приказ отдан, его надо выполнять. Но, странная вещь, молчание Трубникова смущало Привалова, и он опять заглянул в карту. Без сомнения, Старцев принял решение на свой риск. Так ли уж необходимо брать Волчки и помогать Соболеву? Входит ли это в планы командования? Ведь если Нестеровка будет взята, из Волчков немцы сами будут вынуждены уйти. А вдруг они готовят прорыв в другом месте?

Привалов поднял глаза, шагнул к столу. И тотчас, как будто он только и ждал этого момента, заговорил Трубников:

— Товарищ комбат, разрешите всё-таки позвонить комбригу? Боюсь, что нас вернут с полдороги обратно.

— Не вернут! — уверенно произнёс Старцев. — А звонить не разрешаю. Занимайтесь делом, а не разговорами. Потребуется — я сам позвоню.

— Позвоните сейчас, — тихо, но твёрдо сказал Трубников.

Старцев, казалось, на мгновенье задумался. Однако вслед за тем раздельно проговорил:

— Всё это пустые отговорки, Трубников. Скажите прямо, что вы боитесь, и я обойдусь без вас. И запомните: бить врага в любое время и любыми средствами — наш долг, а не нарушение дисциплины. Притом, всю ответственность я беру на себя.

Вспыхнув, Трубников шагнул мимо Старцева и уже был в дверях, когда заговорил Привалов.

— В чём дело, товарищи? — бледнея, спросил он, и светлые глаза его потемнели. — Мы будем наступать, но мы должны знать, что это необходимо и одобрено командованием, потому что отвечать за ошибку придётся не только вам, товарищ комбат, а всем, кто мог бы её предупредить и не предупредил.

— Трусы! — с презрением процедил Старцев и, круто повернувшись, выскочил из землянки.

*

Скрипнув зубами, Трубников прикрыл за комбатом дверь, торопливо сказал Привалову:

— Я пойду с ним, может быть, удастся по дороге поговорить спокойно. А ты немедленно звони комбригу. Без его приказа мы, конечно, наступать куда бы то ни было не будем. Я думаю, полковник не разрешит, а хорошо, если бы разрешил! В общем позвонишь мне в первую роту, я буду там.

— Подожди, а где же Манцуров? Он знает?

— Не стоит его тревожить. Да он бы и так пришёл, если бы мог. Чортова малярия!

«Если полковник разрешит, я покажу, кто из нас трус!» — в бешенстве думал Трубников, догоняя комбата.

Привалов, помедлив, взялся за трубку.

— «Терек!» Соедините с двадцатым.

Через минуту комбриг отозвался. Волнуясь, с трудом подбирая слова, Привалов объяснил, в чём дело. Полковник слушал, не перебивая, лишь под конец возмущённо спросил: «Что-о?..» Затем Привалов услышал его отчётливый, чуть громче обычного, голос:

— Почему не доложили раньше? Где были Манцуров с Трубниковым? С ума они там посходили, что ли? Приказываю: людей вернуть на свои места, быть готовыми ко всему. Сейчас я буду у вас.

Привалов так и не успел сообщить комбригу о болезни Манцурова, тотчас вызвал первую роту. Трубникова долго искали, наконец, он подошёл к телефону, нетерпеливо спросил:

— Привалов? Ну, что комбриг? Разрешил?

— Немедленно развести роты по местам, подготовиться ко всему. Возможно, немцы собираются атаковать.

— Передай Старцеву: комбриг сейчас будет здесь.

— Да ну? — упавшим голосом проговорил Трубников. — Ладно, я всё устрою. Комбат? Он, брат, всё ещё агитирует танкистов, они уже что-то не верят ему. Ну, ты там встреть полковника, а мы со Старцевым явимся минут через двадцать.

Привалов вышел на улицу. Сердце всё ещё билось учащённо, лицо горело. «Ну и дела, нечего сказать, — усмехнулся он. — Как же быть дальше? Ясно, Старцев завидует Соболеву, поэтому и загорелся. А может, в самом деле следовало бы выступить? Что ни говори, а момент сейчас очень удобный…». Но ясно было и другое: согласившись со Старцевым, Привалов чувствовал бы себя ещё хуже. Успех может быть лишь тогда, когда твёрдо знаешь, что твоё решение правильно. А Старцев затеял всё это самовольно, надеясь на благоприятный случай. Нет, так воевать, конечно, нельзя.

Привалов прошёлся взад и вперёд, закурил. Постепенно к нему вернулось обычное спокойствие. «Скорей бы уж приезжал комбриг, разъяснил бы обстановку — и за дело. Пойду в роты. В штаб не загляну, пока не вызовут», — решил он. И тут Привалов увидел, как из палатки вышел Манцуров. На его плечи, несмотря на тёплый день, была наброшена шинель, из-под фуражки выбивались мокрые пряди волос, лицо ещё более осунулось и пожелтело. Пошатываясь, замполит приблизился к Привалову, хрипловато спросил:

— Комбрига известили?

Привалов кивнул.

— Значит, минут через пять он будет у нас, — уверенно сказал Манцуров и вошёл в землянку, Там он сбросил с себя шинель, тщательно вытер носовым платком потное лицо, расправил под ремнём гимнастёрку. Хотел, видимо, встретить полковника стоя, но, почувствовав дрожь в ногах, вынужден был присесть на стоявший у окна чурбак.

Машина комбрига затормозила возле самых дверей. Не отвечая на приветствие Привалова, полковник быстро вошёл в землянку и сдержанно спросил:

— Ну, что тут у вас происходит, Манцуров? — И тут же, переменив тон, добавил: — Сидите, сидите… Не понимаю, зачем вам понадобилось слезать с койки? Да, вообще, почему вы не хотите полечиться хотя бы с месяц в медсанвзводе?

— Некогда всё, товарищ полковник, — виновато улыбнулся Манцуров, продолжая стоять. — Недавно наступали, а нынче опять скоро вперёд пойдём, — не хочется отставать.

— Где уж там отставать, — усмехнулся комбриг. — С таким комбатом, как Старцев, вы, пожалуй, всех опередите.

Манцуров нахмурился и опустил глаза:

— Дурная голова, говорят, ногам покою не даёт, вот что у него получается, — продолжал полковник, голос его стал жёстким. — Я вам давно советовал, Манцуров, применять в подобных случаях решительные меры. Прошлые заслуги немного стоят, если человек не сумел их оправдать сегодня. Впрочем, об этом хватит… Где Старцев? — повернулся он к Привалову.

— Сейчас явится сюда, товарищ полковник. С начальником штаба.

— Ну, как, видел свой батальон? — внезапно улыбнулся комбриг.

— Видел, товарищ полковник. Вчера побывал во всех ротах.

— Ну, и какое твоё мнение?

— Откровенно сказать — хорошее. Батальон готов выполнить любую задачу, — твёрдо ответил Привалов.

— Ты так думаешь? — серые глаза полковника приметно оживились. — Что ж, прекрасно! — отрывисто произнёс он и, присев к столу, задумался.

— Разрешите сходить за Старцевым? — не вытерпел Привалов.

— Не стоит, — после короткой паузы сказал комбриг и внимательно посмотрел на Привалова. — Вот что… Впрочем, подождём ещё несколько минут.

Он взглянул на часы и перевёл взгляд на дверь. В землянку входили Старцев и Трубников.

Старцев, заметив комбрига, казалось, не был ни удивлён, ни, тем более, растерян. Козырнув, он стремительно прошёл к столу, хрипло доложил:

— Товарищ полковник! Немцы на моём участке не проявляют никакой активности. Соседний батальон отбивает атаки. Разрешите помочь?

— Пока не требуется, — холодно обрезал комбриг — Майор Соболев делает своё дело, за него я спокоен. А вот за твой участок, — он повысил голос, — я боюсь. Немцы хитрят, они готовятся ударить именно на твоем направлении, а ты тут затеваешь какие-то маневры, снимаешь с обороны людей, собираешься куда-то наступать. А тебе известно, что впереди твоего батальона обороняется одна стрелковая рота, да и та неполного состава? Знаешь ты об этом? Ни черта не знаешь и не хочешь знать. Лавры победителя тебе снятся, докладывай, почему не поставил меня в известность о своем решении?

Отступив на шаг, Старцев вздрагивающими пальцами пытался застегнуть распахнутый ворот гимнастёрки.