— А кто им мешает действовать самостоятельно?

— Вот, вот, об этом я и хочу сказать. Ведь командиры роту нас неглупые, опытные люди, ко беда в том, что руки у них связаны. Не приучили мы их действовать самостоятельно. И виноват в этом не только Старцев, а и мы с тобой. Но Старцев особенно, потому что за батальон в конечном счёте отвечает он. Только ответственность эту Старцев понимает по-своему, вот что плохо. Для него, видишь ли, дороже личный подвиг, чем общий успех, а разве это правильно?

Трубников поморщился.

— Я, конечно, не собираюсь защищать Старцева, но отрицать в нём это постоянное стремление к успеху…

— К личному успеху, ты хочешь сказать? — поправил Привалов.

— Хотя бы… В бою он отдаёт всего себя, на пути к цели для него не существует никаких преград, никаких отвлекающих мелочей. Вот это мне и нравится в нём. А то, что он честолюбив, это, я думаю, второстепенное и скоро пройдёт.

— Пока пройдёт, Старцев наделает немало ошибок, — сдерживая раздражение, сказал Привалов. — Он уже и так не раз ошибался, а на фронте это дорого обходится. Инициатива, Саша, та ценна, которая соответствует замыслу старшего начальника, а не направлена вопреки ему. Ты и Старцев это часто забываете. Как же, к примеру, он намеревается вырвать из-под носа Соболева высоту 103, не имея на то приказа? Я конечно, не думаю, что он решится снять батальон без разрешения комбрига, но разговоры, разговоры… Они не приведут к добру. Не теперь, так позже. Знаешь, я никак не пойму: неужели прежние неудача ничему не научили его?

Трубников рассмеялся.

— Скажи, Николай, кто из нас не мечтает стать Героем Советского Союза? — спросил он вместо ответа.

— Плохие были бы из нас командиры, если бы мы не мечтали об этом, — улыбнулся Привалов. — Но разве командующего армией награждают за то, что он лично ходит в атаку? Конечно, не за это. Его награждают за умелое руководство войсками, за успех всей армии, не правда ли?

— Неудачное сравнение, Привалов. То армия, а это батальон. Здесь сплошь и рядом создаётся такая обстановка, когда только личный пример командира может спасти положение. Поэтому мы всегда должны быть готовы пожертвовать своей жизнью.

— Во имя общего успеха — да, согласен. Когда другого выхода нет, то есть в особых, исключительных случаях. Ведь командир отвечает не только за себя, но и за своё подразделение. Может быть, я ошибаюсь, но скажу, что командиру пожертвовать жизнью легче, чем до конца нести ответственность за исход боя. Выстоять и победить — вот что от нас требуется. А то ведь, знаешь иногда смерть, хотя бы и геройская смерть, — это в некотором роде отказ от борьбы, линия наименьшего сопротивления…

— Ну, я этого не думал и не думаю, — твёрдо проговорил Трубников, сдвинув тонкие чёрные брови и поджав губы. — На войне всякое бывает. «Смертью смерть поправ» — не про нас ли сказано? Николай Островский писал, что самое ценное у человека — жизнь. Я бы добавил — и добрая слава.

— Островский это и имел в виду, когда писал дальше о позоре за бесцельно прожитые годы. Но слава тоже бывает разная. Мне кажется, личную славу добыть не так-то уж трудно, а вот завоевать славу роте, батальону — это потруднее будет. Но зато и чести больше. Что?

— Ничего. — Трубников осторожно пробовал ногой земляные ступеньки, опускаясь в овраг. — Крутизна какая! Аж дух захватывает!

— Да, место вы надёжное выбрали. Никакой снаряд сюда не залетит… Кстати, Саша, вестей о твоих родных по-прежнему нет?

— Нет… Вот когда Минск заберём, тогда всё узнаю. Только бы мать жива осталась.

Привалов не видел лица Трубникова, но почувствовал, как голос его дрогнул.

* * *

Перед обедом Привалова вызвал комбат. Без лишних предисловий Старцев напомнил, что начальник здесь — он, и что все свои действия и поступки заместитель должен согласовывать с ним. Привалов, выдержав его жёсткий прямой взгляд, сказал, что действия, касающиеся батальона, он, конечно, согласовывать обязан и будет, а за поступки, поскольку они всегда определялись у него партийным сознанием, он отвечать никогда и ни перед кем не боялся.

На этом беседа и закончилась. На прощанье Старцев подал Привалову руку и даже чуть улыбнулся, как бы давая понять, что ссориться им не из-за чего. Привалов в душе усомнился в этом, однако протянутую комбатом руку пожал крепко.

Ночью он обходил посты. Светила луна, в небе спокойно и бесстрастно мерцали звёзды, на земле опять установилась тишина. Но сейчас она почему-то казалась Привалову зловещей.

Внезапно он вспомнил о письме Зои и сморщился, как от зубной боли. «Теперь мне лучше не вспоминать о прошлом», — подумал Привалов, однако воспоминания тотчас властно охватили его…

*

Впервые Привалов поцеловал Ольгу весной, во время загородной прогулки, на узкой тропинке, круто спускавшейся к реке. Но сближение их началось гораздо раньше, ещё зимой, а точнее — с того самого новогоднего вечера, когда он проводил Ольгу до её калитки.

Помнится, он опоздал тогда, концерт уже кончился, в зале зажгли свет, начались танцы. Привалов прошёл в зал и стал около сцены, наблюдая за танцующими.

К нему подскочил Тошка Свинцов, раскрасневшийся, потный, блестя голубыми отчаянными глазами. Тошка был невысок, сухощав, курнос и непоседлив. Привалов, друживший с ним с пятого класса, не мог отделаться от мысли, что Тошка вечно куда-то спешит и, говоря о чём-либо, думает в то же время о десятке дел сразу.

С весёлым любопытством взглянув в сосредоточенное лицо приятеля, Тошка спросил:

— Николай, у тебя хандра?

Привалов невольно рассмеялся.

— Напротив, мне очень весело.

— Почему же ты не танцуешь?

— Подожду, спешить некуда. А ты уже, видать, упарился?

— Я не люблю ждать. Знаешь, с кем я танцевал? С Ольгой Вербицкой. Здорово танцует! А ещё говорят, что она не умеет.

— По-моему, никто этого не говорил, — улыбнулся Привалов. — Ты сам это выдумал. Она всегда умела танцевать, только почему-то не ходила на школьные вечера. Сегодня я её в первый раз здесь вижу.

Неожиданно к ним подошла Зоя.

— У вас серьёзный разговор? — спросила она, подозрительно оглядывая друзей. — Тошка, иди танцуй, пожалуйста.

— А если я не хочу танцевать? — ответил тот, округляя глаза.

Зоя потянула Николая за рукав, они вошли в круг, медленно закружились. Он смотрел на неё немного сверху, так как был выше её, видел знакомый ровный пробор на голове, ближе к левому виску, светлые, стремительно сходящиеся к переносью брови, счастливую улыбку на розовых тонких губах.

В школе все были убеждены в том, что Привалов и Зоя влюблены друг в друга, и когда им сказали об этом, оба искренне удивились: неужели влюблены? До сих пор Привалов не задумывался серьёзно, какого рода чувство их связывает, а раз на задумывался, сказал он себе, значит, и любви никакой нет.

«Мы вместе выросли, я к ней привык, как к товарищу, вот и всё», — думал он. Зоя, повидимому, думала немного иначе, но, поскольку она ни разу не проговорилась о своих истинных чувствах, Привалову тем легче было уверить себя в том, что и Зоя относится к нему, как к товарищу. Они попрежнему делились между собой самым сокровенным и не ощущали при этом даже и тени неловкости.

— Тебе невесело со мной, Николай? Я тебя не держу, — вдруг сказала она тоном, в котором сквозили и обида, и желание удержать его, и надежда, что он не уйдёт.

— Да нет! Откуда ты взяла? — ответил он, смутившись. — Мне очень весело, вечер получился такой удачный. Сделаем ещё один круг и тогда отдохнём.

Да, именно в ту минуту он и встретился взглядом с Вербицкой. Она танцевала с каким-то незнакомым Привалову парнем и нечаянно задела Николая плечом. Он тотчас поднял на неё глаза, и она улыбнулась ему, как бы прося извинения…

Только и всего. Одни короткий и, несомненно, случайный взгляд, а сколько мыслей вызвал он у Привалова! Теперь он уже всюду искал Ольгу глазами, и всякий раз она улыбалась ему в ответ. С ума можно было сойти! Конечно, Привалов ещё до этого выделял Ольгу из среды девушек, но до сих пор ему как-то не выпадало случая сойтись с ней поближе. Она влекла его к себе не одной лишь красотой, а и уменьем держаться со всеми независимо, интересно и, как ему казалось, умно говорить, способностью внушать уважение к себе. В классе её все уважали и, кажется, побаивались, но не любили за высокомерие, за необычайную в кругу сверстников сдержанность, за снисходительный тон даже в разговоре со взрослыми.

В тот новогодний вечер Привалов проводил Ольгу до дому. Они долго стояли у калитки, держась за руки, и хотя разговор что-то не клеился, он ушёл от неё довольный и радостный. Засыпая, думал: вот и пришла любовь, и завтрашний день будет совсем не похож на вчерашний.

Впоследствии Привалов не однажды вспоминал тот вечер, и пытался вернуть себе то чудесное настроение, в котором он был, шагая по заснежённым улицам под руку с Ольгой. Иногда ему это удавалось, но чаще глухое раздражение и чувство неудовлетворённости, копившееся в нем день ото дня, оказывалось непреоборимым. Он и сам не понимал, в чем тут дело. Ольга относилась к нему внимательно, при встречах была оживлена и остроумна, подчас при всех подчеркивала свою близость с ним, но за всем этим Привалов не ощущал того подлинного большого чувства, которое целиком захватило его самого. Как будто Ольга все ещё присматривалась и не могла решить — следует ли ей полностью отдаться этому чувству ради Привалова.

Но главное было даже не в этом. Позже он понял, в чём: просто Ольга ещё не знала, тот ли человек Привалов, который отвечал её требованиям. Сначала ей показалось, что он стремится к тому же, к чему стремилась и она, и именно поэтому Ольга решила сблизиться с ним. Другие парни представлялись ей слишком заурядными, а Привалова она выделила уже давно. Ей нравилось, что он был всегда спокоен и уравновешен, настойчив даже в мелочах, что по-настоящему он дружит лишь с немногими, на собраниях выступает резко и принципиально. «Этот далеко пойдёт», — часто говорила она с завистью, думая при этом не столько о будущем Привалова, сколько о своём будущем.

Тогда, до войны, Привалов так и не сумел разобраться, что за человек Ольга. Ему казалось, что он знает о ней всё, и только теперь убедился, что знал ее очень мало.

У Ольги были интеллигентные, всеми в городе уважаемые родители. Она — их единственная дочь, с детства избалованная: мать и отец потворствовали любым её причудам. Правда, Ольга была способной девушкой, многое ей давалось легко, всюду её хвалили, — не это ли и вскружило ей голову? Что она любила? Хорошо одеваться, всегда быть первой, хотя бы и за счёт других; любила, чтобы ею любовались дома и восхищались в классе, признавая её превосходство над сверстниками. Да и только ли над сверстниками?.. К чему она стремилась? Ну, разумеется, к личному благополучию, к тому, чтобы какими угодно путями подняться выше окружающих.

В школе Привалов был активным комсомольцем, хотя и не таким дисциплинированным, как, например, Зоя. Однажды случилось так, что Привалов, поддавшись уговорам Тошки Свинцова, отправился с ним на рыбалку и сорвал генеральную репетицию драмкружка, в котором являлся неизменным участником. Они не смогли во-время вернуться из-за внезапной грозы, помешавшей им переправиться через реку. Произошло это как раз накануне майского праздника, и драмкружковцы были возмущены.

На собрании многие из них настаивали, чтобы дать Привалову и Тошке строгий выговор. Сразу же выявилось, что Ольга также была за выговор. Привалов был удивлен, но не слишком. Однако, когда она назвала его неисправимым дезорганизатором, сознательно сорвавшим школьное мероприятие и пытающимся оправдаться объективными причинами, он был возмущён до глубины души. «Да что она, с ума сошла, что ли? — растерянно думал Привалов, слушая её выступление. — Какой же я дезорганизатор, да еще неисправимый? Ну, случилась беда ну, виноват, так я же не оправдываюсь».

Зоя решительно восстала против такой меры наказания.

— Вы, очевидно, забыли, товарищи, что Привалов за два года не имел ни одного взыскания, — сказала она. — и честно признал свою вину и дал слово что впредь подобного не допустит. А вы сразу выговор… Разве можно так?

Собрание решило ограничиться предупреждением. Привалов тотчас хотел уйти, но вспомнив об Ольге, остался ждать её у ворот. Вскоре она вышла, кивнула головой, думая, что он возьмёт её под руку, но Привалов даже не вынул рук из карманов. Сдерживаясь, он спросил:

— Так ты думаешь, что я сорвал репетицию сознательно? Что я хотел оправдаться? А я уверен, что ты думала иначе, только хотела показать всем, что дружба со мной не мешает тебе быть принципиальной. Испугалась за свой авторитет, не так ли?

— Я не понимаю, что ты волнуешься? Ведь поступок налицо? Налицо. Так чего бы ты хотел? Чтобы я защищала тебя? Как член бюро, я обязана была осудить тебя, иначе что подумали бы обо мне рядовые комсомольцы?

— Ах, вот в чём дело! — сказал Привалов, ещё не зная хорошенько, права она или нет. — Я не нуждаюсь, конечно, в твоей защите, но это твоё двусмысленное поведение на собрании я долго буду помнить.

— В чём же оно было двусмысленным? — вспыхнув, спросила Ольга.

— В том, что ты хотела лишний раз убедить всех, что общественное для тебя выше личного, тогда как только и думала о себе.

— Ну, знаешь, если ты не в духе, то поговорим завтра, — холодно произнесла она.

— Я вообще не желаю больше об этом говорить. И так всё ясно.

…Они не разговаривали дня три, а затем Привален не выдержал, первый подошёл к ней, и встречи продолжались. Правда, с тех пор он уже не с такой охотой сообщал ей о своих мыслях и планах, а она как будто и не нуждалась в его откровенности. Тем не менее, Привалов думал, что Ольга любит его и что никогда и ни с кем она не была так дружна, как с ним.

Потом началась война, и Привалов уехал в армию.

После досрочного выпуска из училища, зимой 1945 г., командуя взводом, он участвовал в боях под Ржевом, был ранен, из госпиталя попал на Волховский фронт, наступал, тонул в бесчисленных болотах под Ленинградом.