*

Ещё с порога, едва завидев Привалова, Фёдор Фёдорович Кожевников басовито воскликнул:

— Наконец-то! Вот это дело! Ну, здравствуй, здравствуй, рад тебя видеть. Жив-здоров?

— Как видишь, — улыбнулся Привалов, крепко пожимая тяжёлую жёсткую руку парторга.

— Ногу-то хорошо залечил? Не хромаешь? — смеясь карими, в сетке крупных морщин глазами, спрашивал Кожевников и до тех пор не выпускал руки Привалова, пока сумрачный, как всегда, Манцуров насмешливо не произнёс:

— Да вы поцелуйтесь, и делу конец… Нельзя же так, Фёдор Фёдорович. Позволь же и нам с гостем поздороваться.

— Ну, какой он гость! — весело возразил Фёдор Фёдорович. — Просто человек вернулся после болезни домой, только и всего. Верно, Привалов?

— Конечно, — подтвердил тот. — Вот в госпитале я действительно себя чувствовал гостем.

В это время Привалов заметил на себе пристальный взгляд Старцева и повернулся к нему. «Официального доклада ждёт, что ли»? — мелькнуло в голове. Но Старцев тотчас протянул руку, негромко спросил:

— С полковником разговаривали?

— Да, — ответил Привалов.

— Так, так, — коротко и как-то неопределённо улыбнулся комбат. — Значит, опять ко мне?

— Да, опять в свой батальон, — сказал Привалов, подчеркнув последние два слова. — Что делать? Забыть старых друзей, оказывается, не так-то легко.

— Понятно… Что ж, я думаю, на этот раз мы найдём с вами общий язык. Трубников, надеюсь, уже обрисовал вам создавшуюся обстановку? Повторяться не буду. Расположение рот можете осмотреть после завтрака, а затем я жду вас у себя. Побеседуем.

— Слушаюсь, — сказал Привалов, несколько задетый сухим покровительственным тоном Старцева. Скрывая неприятное чувство, снова присел к столу, зло подумал: «Мог бы на первый раз быть повежливее. Как был бирюком, так и остался».

За эти полтора месяца Старцев постарел. Крупное, одутловатое лицо, со следами перенесённой оспы, ещё более обрюзгло, в чёрных курчавых волосах появилась седина. Старцев был невысок, коренаст, ходил вразвалку, почти не размахивая руками, и оттого казалось, что он всегда настороже. Взгляд его глубоко посаженных глаз был быстр, изменчив и недоверчиво-угрюм. Густой отрывистый голос заставлял думать, что Старцев постоянно чем-то недоволен, даже когда смеялся. Родился он в Одессе, мать его была гречанка, отец — украинец. Говорили, что отец комбата убит при обороне Одессы, мать, оставшаяся в оккупации, замучена немцами. Сам он никогда не рассказывал об этом и не любил, когда пытались его расспрашивать. Очевидно, Старцев просто не хотел на людях бередить свою незажившую рану…

Разговор в присутствии комбата шёл вяло. Трубников занялся бумагами и лишь изредка вставлял два-три слова. Манцуров, высокий, грузный, но с сухим и пожелтевшим лицом, просматривал только что полученные свежие газеты. Один Кожевников был оживлён и расспрашивал Привалова обо всём, что тому довелось видеть в тылу.

Наконец, принесли завтрак. Трубников тотчас убрал бумаги со стола, и все расселись вокруг него.

Видимо, высказывая давно передуманное, Манцуров произнёс:

— Судя по всему, сегодня немцы уже не атакуют, а только делают вид, что атакуют. Ясно, они истратили весь порох. Наше сидение что-то затягивается…

— Определённо! — подхватил Трубников. — Глупо, если мы не ударим по ним именно теперь, не медля ни одного дня. Ей-ей, фрицы побегут.

— Хорошенькое дело! — иронически заметил парторг. — А приказ на это у тебя есть? Да и смешно, товарищи, думать, что мы тут всё видим и понимаем, а другие ничего не хотят замечать. А если немцы сегодня собьют нашу пехоту? Свежих сил у нас пока нет, — кто тогда закроет дыру?

— Ну, насчёт того, что собьют, и речи быть не может, — уверенно сказал Трубников, отставляя от себя пустой котелок. — Потеснить кое-где они, пожалуй, еще в состоянии, да и то едва ли. Не зря же майор Соболев обещал взять высоту 103 одним своим батальоном. По-моему, он ещё вчера бы её взял, если бы артиллерия подоспела.

— Ещё бы! — гневно блеснув глазами, заговорил Старцев. — Да нехай мне вернут противотанковую батарею и миномёты, я к вечеру на высоте буду.

Он порывисто встал, уронив под ноги чурбак, отошёл к дверям, потом снова вернулся к столу. С трудом сдерживая скопившееся за эти дни раздражение, иронически продолжал:

— А и ловок же этот Соболев, чорт побери! Пехота ту высоту два дня подряд штурмовала, там у немцев живого места нет, а он едва на сотню метров сумел продвинуться. Да ещё не постеснялся выпросить у комбрига мои пушки и миномёты, как будто я сам не смог бы их использовать, как надо. Соболев, наверно, думает, что я ещё месяц буду тут лежать да посматривать, как другие ордена хватают. Нет уж, нехай лучше он на меня поглядит, ежели сегодня высоту не возьмёт. Я и без пушек её у него из-под носа вырву.

— У него или у немца? — с скрытой усмешкой спросил Фёдор Фёдорович и, несмотря на укоризненный взгляд Манцурова, продолжал: — Нет, я серьёзно спрашиваю. Нельзя так ставить вопрос, товарищ комбат. Разве вам других высот мало? Уж ежели Соболев не мог сразу взять, значит, та высота — действительно крепкий орех. Видно, его с умом раскусывать надо, чтобы зубы не поломать.

— Не беспокойтесь, не поломаю. У меня зубы покрепче, чем у некоторых, — грубовато, но уже без прежнего апломба произнёс Старцев, исподлобья взглянув на парторга. — Я знаю, что говорю. А пошутить можно бы в другое время.

— Какие уж тут шутки, — чувствуя назревающий спор, недовольно сказал Манцуров.

— Разрешили бы действовать, а уж раскусить-то мы бы сумели, чего там, — поддержал Старцева Трубников. — Вы, товарищ комбат, случайно, не говорили насчёт этой высоты с комбригом?

Старцев рассеянно посмотрел на Трубникова, нехотя ответил:

— Нет, с комбригом я ещё не говорил… Да я и так знаю, что он меня поддержит, — При этом Старцев многозначительно взглянул на парторга. — Я думаю, полковник не хуже меня видит, какие выгоды сулит захват этой высоты. Можете не сомневаться, если будет успех, он первый меня поздравит… Неужели, в самом деле, комбригу приятно смотреть, как топчется перед этой сопкой Соболев? Разве это война?

— Война, Михаил Данилович, и война серьёзная, — примирительно заметил Манцуров. — В такой войне одним наскоком много не сделаешь.

— Смотря какой наскок и какой командир, — снисходительно возразил комбат.

— Верно, — сказал Привалов. — Только перед тем хороший командир семь раз проверит свои возможности, чтобы потом не ошибиться.

— Вот, вот! — криво усмехнулся Старцев. — Пока вы меряете да проверяете, тем временем и лето пройдёт. Умно, нечего сказать.

— Да уж и не так глупо, как вы думаете, — спокойно проговорил Кожевников. — Осторожность на войне — не последнее дело.

— А я, собственно, а не приглашаю вас рисковать со мной, — вкрадчиво ответил Старцев. — За неуспех буду отвечать я, а не вы с Приваловым. Что же, по-вашему, пусть сопка остаётся у немцев?

— Но приказ? — начиная терять терпение, спросил парторг. — Ведь у нас нет приказа брать эту сопку. Значит, и толковать об этом пока не стоит.

— Да, такого приказа у нас нет, — с сожалением подтвердил Трубников.

— Нет, так будет! Прикажу — и вы пойдёте к чорту на рога, не только в наступление. Понятно? — Старцев вдруг замолчал и, отвернувшись, глухо добавил: — Я сегодня же переговорю с комбригом и сообщу вам его решение. Так что дискуссий тут разводить нечего.

Манцуров взял газеты и быстро вышел из землянки. Привалов так и не успел разглядеть, что с ним: возмущён ли был замполит или просто очередной приступ малярии? Наступило неловкое молчание. Не докурив папиросы, Привалов надел фуражку. Трубников, у которого всё ещё после окрика комбата гневно вздрагивали ресницы, также оделся, собираясь уходить.

Взглянув прямо в лицо Привалову, Старцев сказал:

— Вас проводит начальник штаба. Долго не задерживайтесь, батальон не сильно разбросан. Потом заходите ко мне, поговорим.

Привалов кивнул и уже в дверях недоуменно пожал плечами. О чём ещё говорить? И так ясно: всё останется попрежнему.

*

На улице Трубников предложил:

— Пойдём напрямик. Во-первых, так ближе, а во-вторых — безопаснее.

Привалов согласился, и они полезли вверх по голому скату оврага. Выбравшись на гребень, Привалов увидел перед собой те же пустынные холмы, но теперь он уже различал на них и окопы, и пулемётные гнёзда, и даже людей, перебегавших по неглубокому ходу сообщения.

Влево и немного внизу пролегала дорога. Несмотря на обстрел, по ней то и дело сновали машины: порожние — в тыл, со снарядами — к холмам. Между взрывами в уши назойливо лез гул немецких самолётов. Они держались на большой высоте, и это было, пожалуй, опаснее, чем если бы они пикировали: неизвестно, когда и какое место им вздумается пробомбить. Пять минут назад двухфюзеляжная «рама» сбросила несколько мелких бомб далеко за кухнями, а сейчас она кружилась над самой головой. Особенно мощные взрывы доносились из-за холмов справа — там находилась та самая высота 103, которую не мог взять майор Соболев. Оттуда же залетали сюда не нашедшие цели, видимые простым глазом болванки, после рикошета о землю высоко подпрыгивавшие и с зловещим фырканием зарывавшиеся в мягкую пахоту.

Привалов, отвыкший от фронтовой обстановки, чувствовал себя не совсем уверенно. Он старался не замечать окружающего, но это ему плохо удавалось. Он был рад, что Трубников шёл, не оглядываясь.

Вскоре они добрались до первой роты. Рота лежала по эту сторону длинной и плоской гряды, изволоком поднимавшейся на запад. Бойцы размещались в неглубоких окопах, кое-где прикрытых бревенчатым настилом. Как и везде, здесь почти не видно было людей. Но в окопах ни на минуту не замирала обычная фронтовая жизнь: разговаривали о войне, о доме, о втором фронте, писали письма, читали газеты, бойцы брились, пили чай, чинили одежду. По вечерам ходили к соседям в гости, делились новостями, передавали разноречивые слухи о скором наступлении. Вынужденное бездействие надоело всем, но особенно невыносимым оно стало после того, как узнали, что соседний батальон дерётся.

Трубников и Привалов побывали в каждом взводе, и всюду их встречали одним и тем же вопросом:

— Когда же мы-то двинемся? Осточертело сидеть…

— Скучно, что ли? — улыбаясь, спрашивал Привалов.

— В первый день ничего было, а теперь отдохнули, отоспались, заедает скука. А главное, обидно, товарищ капитан: соседи-то опять наступают.

Трубников на вопросы отвечал уклончиво, — видимо, боялся проговориться, что и он в душе считает это сидение слишком затянувшимся.

— Поживём — увидим, — говорил он, хмурясь. — Когда прикажут, тогда и двинемся, а пока отдыхайте, готовьтесь. Покамест задача у нас одна: закрепить отвоёванное. Прошли мы немало, и немцу с этим нелегко примириться.

— Вот и мы об этом говорим: пустили бы нас вперёд, сразу бы примирился, — смеялись бойцы.

В остальных ротах было то же самое — те же окопы, те же разговоры и то же общее нетерпение. Здесь Привалов встретился с командирами рот, со своими старыми знакомыми. Все они были не похожими друг на друга ни по внешности, ни по характеру. Лишь стремление поскорее «взяться за дело» было одинаково сильно у каждого. Лейтенант Кубрачков, розовощёкий блондин, слегка заикающийся и стеснительный, как всегда, говорил мало, а когда узнал, что наступление откладывается, и вовсе замолчал. Зато старший лейтенант Макаров не жалел слов, возмущаясь бесполезной, по его мнению, тратой дорогого летнего времени.

— Фрицам теперь не до атак, — говорил он возбуждённо, — а через пару дней они укрепятся, и тогда будет вдвое труднее их сбить. Ежели нажать сейчас, сегодня, — они побегут. Честное слово, побегут. — Заметив, что Привалов улыбается, Макаров добавил: — Конечно, за весь фронт я не ручаюсь, но перед нашей ротой они побежали бы, будьте спокойны.

Макаров напоминал Привалову одного близкого и любимого школьного товарища, Тошку Свинцова. То же задорное, оживлённое лицо, та же порывистость в движениях, лишь в глазах, таких же чистых и синих, иное, незнакомое выражение. Наверное, такое же жёсткое выражение появилось и у Тошки за эти годы, — он ведь тоже с первых дней на фронте.

Командир роты старший лейтенант Овсюк, был лет тридцати пяти, огромного роста, медлительный и серьёзный, бывший начальник сплавной конторы на Северной Двине. Разговориться с ним по душам редко кому удавалось. Порядок в его роте был образцовый, казалось даже, что и бойцы у Овсюка выглядят строже и опрятнее. Но в бою Овсюк действовал вяло, избегая даже малейшего риска, и поэтому офицеры его недолюбливали. А Старцев постоянно изводил его насмешками. Однако и он не мог вывести Овсюка из обычного равновесия.

Возвращаясь в штаб, Привалов спросил Трубникова:

— Интересно, во время наступления Старцев тоже был таким же нетерпеливым, как сегодня? Честное слово, он становится невозможным. Как, по-твоему?

Тот ответил не сразу.

— Да, ужиться с ним трудно, но воевать можно. Правда, иногда он слишком горячится, да разве может быть командир без огонька? Плохо, конечно, что он не умеет себя сдерживать, но это всё-таки лучше, чем быть слепым исполнителем.

— По-твоему, это и есть настоящая инициатива?

— А что же это, по-твоему? — сухо спросил Трубников.

— Что угодно, Саша, — недисциплинированность, хулиганство, но разумной инициативой поведение Старцева я бы не назвал, — спокойно ответил Привалов. — Да и что может дать инициатива одного человека? Ведь комбат никому другому не даёт её проявлять.

— Как можно дать инициативу человеку, если он трус? — запальчиво заговорил Трубников. — А смелого разве удержишь? В бою Старцев не сидит у телефона, как некоторые, а воюет, понимаешь? Если нужно, он сам идёт в роту и добивается победы любой ценой. По-твоему, это тоже хулиганство?

— Нет, это просто иногда неразумно — пойти в роту, а батальон предоставить самому себе. Я уже не раз говорил Старцеву об этом, да и тебе тоже. — Заметив, что Трубников с сомнением поджал губы, Привалов переменил тон. — Ну, хорошо, Старцев идёт в роту и добивается победы, но для кого? Для одной роты или для всего батальона? Чаще получалось так, что для одной роты. А ты видел, что остальные в это время делают? Я видел. Стоят и ждут, пока не придёт комбат и не скомандует: вперёд. Куда это годится?