— Это лето будет целиком нашим, друзья. Мы будем диктовать им свою волю… Теперь каждому ясно, что события развиваются так, как предсказал товарищ Сталин. Я уверен, к осени мы вышвырнем фрицев с нашей территории и перешагнём границу.

— К осени? Вряд ли, — покачал лысеющей головой Бугров. — Инициативы немцам уже не вернуть, но всё же они ещё не так слабы, как ты думаешь. А впрочем, всё зависит от нас, от нашего уменья воевать. Сил у нас хватит.

— Вот именно! — горячо подхватил Терехов. — Если бы каждый из нас, действовал так, как майор Соболев, немцам не удалось бы здесь зацепиться. Его батальон буквально вёл бригаду за собой, а потерь у него всё-таки оказалось меньше, чем у Старцева.

— Почему? Ведь комбриг, говорят, всё время придерживал Старцева. Откуда же большие потери? — спросил Привалов.

— Ну, разве Старцева удержишь? Чорт, а не человек! Лихости в нём много, а выдержки никакой. А попробуй-ка Старцеву что-либо посоветовать или помочь! Обязательно обидится и всё сделает по-своему. Да что говорить, ты и сам это прекрасно знаешь. Удивительно, почему комбриг до сих пор его терпит?

— Они вместе начинали войну, вместе отступали, вместе и наступать будут, — сказал Бугров. — Когда Старцев командовал ротой, то считался неплохим командиром. Надо думать, комбриг всё ещё верит, что его можно исправить.

— Зазнался он слишком, вот что! — воскликнул Терехов, зло блеснув глазами. — Да будь моя власть, я бы ему и роты теперь не доверил.

— Ого! — усмехнулся Бугров, переглянувшись с Приваловым. — Не слишком ли круто, Лёня? По-моему, ты просто завидуешь Старцеву, вот и всё.

— Я завидую Старцеву? — возмущённо воскликнул Терехов. — Ну, брат, теперь уж ты загнул! Да я лучше пойду рядовым к майору Соболеву, чем к Старцеву заместителем, — вот моё мнение, если хочешь знать. Терехов внезапно умолк и, повернувшись к Привалову, смущённо сказал: — Виноват, капитан, я грубо выразился… Но, честное слово, ты зря согласился пойти к Старцеву заместителем. Я же знаю твои взаимоотношения со Старцевым. Друзьями вы никогда не станете. Да и батальон уже потерял былую славу.

— Батальон — это не один Старцев, — задумчиво проговорил Привалов. — У меня там много настоящих друзей, и было бы малодушием отказаться от этого назначения. Хотя, признаться, такая мыслишка у меня была… Ну, да это быстро прошло, и жалеть об этом я не собираюсь. Думаю, что скоро твоё мнение о нашем батальоне изменится. Старцев должен стать подлинным советским командиром, а если нет — тем хуже для него. Комбриг видит его насквозь и рано или поздно скажет своё последнее слово.

Терехов недоверчиво покачал головой, но возражать не стал.

*

Ранним утром Привалов шагал по лесной дороге в батальон. День только начинался, кругом стояла удивительная тишина, и Привалову никак не верилось, что передний край всего в километре отсюда. Ни одного выстрела, ни одного разрыва. Солнце светило ярко но еще не грело, влажная от росы трава, примятая днём колесами, теперь выпрямилась и, казалось, жадно тянулась вверх. Даже пыль в этот утренний час не выпархивала из-под ног, и Привалов нарочно не торопился, полной грудью дыша свежим лесным воздухом.

Вскоре сосновый лес поредел, начались заросли молодого ельника, а за ними виднелись пологие холмы похожие на обросшие мхом огромные камни. Где-то на склонах этих холмов залегли роты подразделений. Но тщетно всматривался Привалов вперёд, надеясь увидеть окопы и людей. Зелёные склоны, местами покрытые темными пятнами воронок, были пустынны, и ничто не говорило о том, что именно здесь проходила линия фронта.

Но вот в синем небе разорвалась первая шрапнель оставив дымное, почти не тающее облачко. Тотчас откуда-то сзади раздался выстрел нашей пушки, за ним второй, с холмов застрекотал пулемёт, на одной из вершин вырос чёрный султан взрыва, и Привалов забыл о тишине. Через пять минут снаряды уже рвались и на дальних холмах, и в ельнике, и на дороге. Весь внутренне подобравшись, Привалов ускорил шаг и вскоре свернул на тропинку, которая привела его к батальонным кухням.

Возле кухонь, по обыкновению, толпился разный люд: старшины с термосами, шофёры в промасленных комбинезонах, бойцы хозяйственного взвода. Тут же суетился и сам помпохоз, Ерофей Петрович Мокин, маленький, тщедушный, одетый, несмотря на тёплую погоду в ватную телогрейку. Его морщинистое, заросшее белёсым волосом старческое лицо всякому показалось бы угрюмым и неприятным, если бы не глаза, смотревшие из-под кустистых бровей добродушно и молодо.

Привалову Мокин обрадовался несказанно, однако разговаривал с ним так, будто они вчера только виделись и ничего особенного в прибытии замкомбата не было.

Отвечая на вопрос, помпохоз с огорчением, но не жалуясь, рассказывал.

— Стоим здесь вот уже второй день, с утра и до вечера под снарядами. Вчера одну кухню осколками продырявило, в двух котлах теперь готовим, да и те, чего доброго, скоро дырявыми окажутся. Бьет и бьет, чорт бы его взял, как взбесился, проклятый! В первый день, как сюда приехали, повара убило. А пищу, сам знаешь, три раза в день — умри, а доставь солдату. Такая уж наша обязанность.

— Кухни надо поглубже в землю зарыть, для людей блиндаж оборудовать. Чего ждёте? Пока вас тут всех не переметят? — сердито сказал Привалов.

— Верно, надо бы, да уж теперь не стоит, — махнул рукой Ерофей Петрович. — Я, знаешь, сразу хотел врыться а комбат пришёл, смеяться начал. Испугались, мол, обозники, на передовую бы вас! Я говорю: пожалуйста, хоть сейчас, мне там спокойнее буде. Ну, Старцев смеяться перестал, уже всерьёз говорит: «Зарываться нечего, долго мы тут не простоим. Не сегодня завтра опять на запад двинем».

— Это ещё неизвестно, когда двинем, а на войне так положено: остановился на день — устраивайся на неделю, на неделю стал — устраивайся на месяц. Иначе и переночевать как следует не придётся. Сам-то Старцев, небось, в блиндаже сидит?

— Какое там! — рассмеялся Мокин, вскидывая мохнатые брови. — Для штаба разрешил землянку вырыть, а для себя палатку поставил. Видишь вон овраг? Где воронка от бомбы на самом хребте? Ну, вот там они и расположились.

— Трубников как? Жив-здоров?

— Что ему сделается? Он будто заговорённый — ничто не берёт. Пока наступали, он так и пропадал в ротах. А теперь, поди, скучает над своими бумагами в штабе.

— Это на него похоже, — улыбнулся Привалов. — Значит, штаб в этом вот овраге? Ну, я пойду.

— Может, позавтракаешь со мной? — предложил помпохоз. — Не хочешь? Ну, как знаешь. Заходи тогда ко мне вечерком, чаем с лимонами угощу. Продовольственный-то аттестат при тебе? Давай его сюда, а завтрак я в штаб пришлю. Да смотри, осторожнее тут ходи, мины кругом. Пройдёшь по дороге метров триста, сворачивай вправо, а там тропка сама к штабу подведёт.

— Понятно. Найду, — кивнул Привалов и, инстинктивно оглянувшись на близкий разрыв, торопливо зашагал к дороге.

*

Вот и штабная землянка, вырытая в крутом склоне оврага. Дверь прикрыта плащпалаткой, в оконное отверстие вставлена половина настоящей рамы, вынутой, очевидно, из деревенской избы. Часовой предупредительно откинул перед замкомбатом плащпалатку, и Привалов переступил порог.

В землянке полутемно. Солнце, уже успевшее подняться над краем оврага, так и не заглянуло сюда сквозь маленькое оконце. Трубников, заслышав шаги, поднял от бумаг голову, долго щурился, вглядываясь, затем порывисто встал и прямо через стол протянул улыбавшемуся Привалову обе руки.

Поздоровавшись, Привалов облегчённо вздохнул, поставил к ногам вещевой мешок и сказал:

— Ну, вот я и дома! Какие новости, Саша? — И, приготовляясь слушать, присел на короткий чурбак.

— Вот это здорово! Не успел войти и уже подавай ему новости. Расскажи лучше о себе. Где побывал, что видел, как себя чувствуешь? Почему не позвонил вчера из бригады, я бы машину за тобой послал.

Трубников, всё такой же румяный, свежий, подтянутый, сияя чёрными живыми глазами, вышел из-за стола, сел подле Привалова, обнял его за плечи.

— Молодец, что вернулся, Николай. Значит, опять будем вместе воевать. А я, по правде сказать, уже не надеялся, что мы встретимся. Думал, махнёшь после госпиталя в другую часть, поминай, как звали… Представляю, как удивится Старцев, когда узнает, что ты здесь. Твоё возвращение будет для него настоящим сюрпризом.

— Неприятным сюрпризом, ты хочешь сказать? — усмехнулся Привалов.

— Нет, почему же? Он тебя не раз вспоминал… Твёрдый, говорит, был парень, только на риск у него духу нехватало. В душе-то он тебя, может, и уважает, но уж такой у Старцева характер: не любит он инакомыслящих. Конечно, тебя он не ждал и удивится очень, когда узнает, что ты всё-таки вернулся.

— Всё-таки? — нахмурился Привалов. — Выходит, было бы лучше, если бы не вернулся… Ну, это дело десятое. Хочет Старцев или не хочет, а работать опять придётся вместе. Как у вас прошло наступление? Говорят, наш батальон действовал не совсем удачно?

Трубников махнул рукой, тонкие брови, дрогнув, обиженно сомкнулись над переносьем.

— Я понимаю, в чём тут дело: комбриг нам не доверяет. А зря. Как можно хороши воевать, ежели тебя постоянно одёргивают, не дают развернуться? Вот и получилось, что мы всё время шли позади. Однако были и у нас горячие моменты.

— Всё-таки были? Это не в тот раз, когда вы атаковали в лоб, вопреки здравому смыслу? — не скрывая иронии, спросил Привалов.

— В лоб? Ну да, в лоб, а как же иначе? У нас ведь не было времени на всякие сомнительные манёвры. И вообще, прямой путь — кратчайший из всех, это же известно. И мы наверняка добились бы своего, если бы нам не помешали.

Привалов невольно улыбнулся. Затем пригладил ладонью густые русые волосы, ещё раз, будто узнавая, взглянул в нахмуренное нервное лицо начальника штаба. Да, Трубников ничуть не изменился. Всё также искренне убеждён, что в этой войне беззаветная смелость — одна лишь смелость — может одолеть любые препятствия. А ведь он начальник штаба. Привалов и раньше удивлялся, как мог Саша справляться со всеми штабными делами, требующими усидчивости и терпения. Однако Трубников справлялся и неплохо справлялся. Даже в бою, когда все его помыслы бывали устремлены на непосредственное участие в схватке, он не забывал о своих прямых обязанностях. Командир батальона мог в любое время потребовать от начштаба необходимые для боя сведения, и Трубников тотчас дал бы эти сведения. Беда была в том, что Старцев предпочитал обходиться без них, а Трубников находил эта вполне естественным. Слушая друга, Привалов подумал о том, что с Сашей ему опять придётся немало спорить, но сейчас спорить не хотелось. Чтобы перевести разговор я а другое, Привалов спросил:

— Письма мои у тебя?

— Письма? — Трубников потёр тонкой белой ладонью лоб. — А были ли они? Подожди, кажется, одно где-то хранится.

— Всего одно? Не может быть! Ты, наверно, растерял остальные. Я же просил оберечь все…

— Не беспокойся, я бы сберёг, если бы они были, — обидевшись, сказал Трубников, роясь в полевой сумке. — Я не виноват, что тебе не пишут. Было одно письмо, честное слово. Вот оно…

Он протянул Привалову синий, изрядно помятый конверт. Так и есть: письмо было от Зои. Как видно, Ольга и не думала писать. Значит, всё остаётся по-старому: он будет ждать, теряясь в догадках, а Ольга, возможно, уже устроила свои личные дела без него. В сущности ему теперь нечего надеяться. И всё-таки в глубине души Привалов надеялся, что Ольга не забыла о нём. Вероятно, ей просто некогда писать — в тылу ведь тоже много дел и забот. Да, не Зоя находит же время писать, почему же Ольга не может? А вдруг письмо Зои разъяснит ему это?

Привалов разорвал конверт и уже с первых строк невольно стал перечитывать каждую фразу дважды. Лицо его мрачнело всё больше и больше, под скулами напряжённо застыли желваки. Трубников недоуменно взглянул на друга, однако промолчал.

Кончив читать, Привалов скомкал письмо и сунул его в карман. Не вытерпев, Трубников невинным тоном полюбопытствовал:

— Хорошие новости, а?

— Очень хорошие, Саша, — спокойно ответил Привалов. — Дома, оказывается, не только работают на войну, но и думают о будущем. Строят большую гидростанцию. Специально для нужд нового строительства.

— Так и должно быть, — убеждённо сказал Трубников. — Война, как-никак, явление временное, и люди уже теперь думают о послевоенных днях. Ну, а ещё что пишут?

— Остальное — личное, ничего интересного, — непринуждённо произнёс Привалов. — Да, а где же Старцев?

— Направился с Манцуровым в роты. Скоро придёт. На нашем участке пока тихо, но Старцев всё надеется: а вдруг немцы где-нибудь надумают прорваться. Тут бы уж он показал себя, будь уверен. — Трубников встал, быстро прошёлся из угла в угол. — А вообще, Николай, паршивое состояние. Ждём, когда немцы начнут, вместо того, чтобы самим начать. Я понимаю, бывало такое и раньше, но теперь… Не пойму, почему мы остановились? — в голосе Трубникова слышались досада и недоумение.

— Брось, Саша, ты прекрасно всё понимаешь, только не хочешь сознаться.

— Допустим. А всё-таки… Сидеть без дела и смотреть, как другие наступают, это, знаешь, нелегко.

— Кто наступает? Соседний батальон, ты это имеешь в виду? Насколько мне известно, он обороняется активнее, чем мы, но на это есть свои причины. Наступление на нашем участке начнётся позже. В данных условиях не так-то просто его организовать. Надо прежде измотать противника, накопить силы. А немцы, сам видишь, не перестают активничать.

— Ерунда. Немцы уже выдохлись. Я каждый день бываю на переднем крае и знаю, что они выдохлись. До каких же пор ждать?

— Трудно сказать. Может быть, немцы и начинают выдыхаться, но они ещё не потеряли надежды вернуть утраченное. И потом, о чём мы толкуем, Саша? Вопрос о наступлении будет решать командование, наше дело — выполнять приказ.

Трубников, остановившись перед Приваловым, хотел было что-то возразить, но в землянку вошли Старцев, заместитель по политчасти Манцуров и парторг батальона Кожевников.