Лариса приготовила гранату, но тут же поняла, что цель слишком далека от неё, чтобы ударить наверняка. С мгновение она раздумывала над тем, что делать дальше, а потом легко, не хуже, чем Быстров перед этим, выпрыгнула из окопа и быстро поползла наперерез танку. Она не знала, правильно ли поступила, оставив окоп и рискуя попасть под пули своих, — ей просто не оставалось уже времени подумать об этом. Немцев нужно было остановить, а как и чем — не всё ли равно?.. Она ползла в высокой траве, зажав занемевшими пальцами гранату и не спуская глаз с подпрыгивающего на рытвинах танка, — и только боязнь попасть под пулю раньше срока удерживала её от желания вскочить на ноги и бежать во весь рост.
Неожиданно танк повернул к окопам, и Лариса невольно затаила дыхание, приготовившись к встрече. Теперь, когда эта встреча стала неизбежной, она не торопилась. Лариса хотела ударить так, чтобы после неё уже никому из бойцов не пришлось тратить лишнюю гранату. Несколько секунд ожидания показались девушке вечностью… Когда танк подошёл к ней метров на двадцать, сильнейший взрыв сначала попятил, а затем словно пригвоздил бронированную махину к месту. Воздушная волна прижала Ларису к земле, она больно ударилась головой, в глазах потемнело, а уши как будто заложило ватой. Тем не менее ясное ощущение действительности ни на секунду не покинуло комсорга, и она тотчас схватилась за автомат, висевший до этого на левом плече. Из танка выскочили три немца. Двух, попытавшихся убежать, Лариса сразила длинной очередью, третий, прячась за башню, начал отстреливаться. Его обезоружил Дергачёв, незаметно подползший к танку с другой стороны и навалившийся на упрямого танкиста сзади. Как узнала Лариса позднее, Дергачёв спешил ей на помощь (на случай, если бы ей не удалось остановить танк), но дело уже было сделано. Обрадованная появлением товарища, Лариса ползком добралась до подбитого танка и укрылась за ним.
Дергачёв оглушил немца прикладом и за шиворот перетащил его к Ларисе. Тяжело отдуваясь, присел на корточки и широкой ладонью смахнул с покрасневшего толстого лица пот.
— Где твой пулемёт, Дергачёв? — спросила она.
— Повредило мой пулемёт. Да я и с автоматом с этими паразитами справлюсь, — сказал он сердито, и Лариса поняла, что ему стыдно перед ней за потерю пулемёта.
Она выглянула из-за танка, опасаясь, как бы их не застигли тут врасплох, но немцы перебегали вяло и были пока далеко.
Отдышавшись, Дергачёв спросил:
— Фрицёнка этого куда девать? Он, гад, дышит ещё, не охрану же возле него выставлять. И тащить некуда. — Он брезгливо тронул носком сапога лежавшего навзничь немца; тот не шевельнулся. Дергачёв внимательно взглянул на его посиневшее лицо и удивлённо произнёс:
— Готов! Значит, чересчур я его стукнул, потише бы надо. Комбату, небось, «язык» бы сейчас пригодился.
Расстреляв имевшиеся под руками диски, они отползли в ближайший окоп, отрытый ночью самим Дергачёвым. Лариса в первую минуту пожалела, что не вернулась к Быстрову, но теперь уже было невозможно пробраться к нему — немцы наседали. Взбешённые неожиданным сопротивлением, они лезли на третий взвод, не считаясь с потерями. Вскоре бугор был окружён с трёх сторон, однако горстка людей, засевших на нём, продолжала упрямо драться. Огонь с бугра не только не ослабевал, но становился всё плотнее.
Погиб Матюшкин. Пуля ударила ему в голову, он выронил из рук автомат и осел на дно окопа, не издав ни звука. Дягилев в горячке даже не сразу заметил, что Матюшкина уже нет рядом. Он обнаружил это, когда кончилась очередная лента и надо было, не мешкая, вставлять новую. Вытерев с лица пот, Дягилев сам вставил ленту и продолжал стрелять, поворачивая пулемёт с такой ловкостью, что немцы, казалось, не могли бы уцелеть и за его спиной. Быть может, потому, что Дягилев слишком горячился, он не смог уберечь до сих пор безотказно работавший пулемёт: пуля пробила кожух, и нагревшаяся до кипения вода вытекла на песок. Теперь взвод оборонялся одними автоматами.
Ларису дважды спасала от смерти каска. Дергачёв, стоя от нее в трёх шагах, изредка бросал на комсорга восхищённый взгляд и одобрительно кивал головой. Он не думал в эти минуты ни о смерти, ни о том, что его могут ранить, он бил врагов и радовался, что у него и Ларисы это здорово получается.
Немцы осыпали окоп пулями, трижды пытались вскочить в него и трижды откатывались, отброшенные огнём в упор. Несколько залетевших в окоп гранат Дергачёв с неожиданной для него ловкостью успел выбросить обратно, — они разорвались тут же за бруствером. Лариса, наблюдая за Дергачёвым, окончательно уверилась в том, что взвод выдержит, что, пока жив хоть один человек, немцы не пройдут.
Улучив момент, она сказала:
— Наши подоспеют, Дергачёв, вот увидишь. По-моему, Овсюк где-то близко. Недолго уж осталось.
Дергачёв кивнул, коротко улыбнувшись. И вдруг закричал изо всей силы так, как, наверно, кричали в разгаре жестокой сечи старые запорожцы:
— Ребята, слышите! Наши идут! Бей гадов!
И бойцы услышали его. Огонь стал ещё ожесточённее. Как видно, услышали Дергачёва и немцы: их натиск ослабел, пехота начала отползать за укрытия, притихла в ожидании. А может немцы готовились к последнему прыжку, стягивая силы в кулак?.. Не снимая пальца со спускового крючка, Дергачёв сказал Ларисе:
— А здорово вы тогда! Ей богу! Ведь это же танк, а вы — человек. В нём одного весу, небось, тонн тридцать. Я бы, пожалуй, сробел, честное слово.
— Сробел? А зачем же тогда ты полз? Ведь если бы я не подбила, ты всё равно не дал бы ему уйти.
— Конечно, не дал бы. А всё-таки страшновато.
— Я ведь сгоряча за танком поползла, думала, он пехоту свою поднимет. Да и Быстров, по-моему, рассчитывал на нас. Иначе он сам бы пополз.
— Точно, пополз бы. Нервный парень. Его уж сколько раз, бывало, в окопе заваливало, а он всё живёт. Выкарабкается и опять за гранату. С таким сержантом нигде не пропадёшь. Выглянув за бруствер, сообщил:
— Ну, опять идут. Отдохнули, видать. Дураки эти фрицы, ей-богу. Бьёшь их, бьёшь, а они всё-таки лезут.
На этот раз атака немцев сорвалась в самом начале: по ним ударили батальонные миномёты. Разрывы опоясали сперва подножье бугра, затем постепенно, видимо, спасаясь задеть своих, стали подниматься всё выше. Одновременно на немецкую пехоту обрушился откуда-то слева пулемётный ливень. Немцы отхлынули от окопов столь поспешно, что Лариса, да и не только она, не сразу догадалась, что же произошло. Но в следующий момент, словно выброшенная на поверхность неведомой силой, торжествующе крикнув одно слово «Вперёд!», она бежала вниз по склону и когда падала, ощутив резкий удар в плечо, успела заметить, что весь взвод догоняет её.
Дергачёв, подоспевший первым, опустился перед комсоргом на колени, уже достал было перевязочный пакет, но Лариса посмотрела на него таким гневным взглядом, что он тотчас же стремглав побежал дальше…
Некоторое время Лариса лежала одна. Бугор опустел, вокруг стало невероятно тихо, бой перекинулся на опушку лесного массива. И хотя это было совсем недалеко, бугор показался Ларисе глубоким тылом: Лариса надеялась, что ещё сумеет встать на ноги и пойти за батальоном. Надо лишь немного передохнуть, ибо сильнейшая слабость вдруг охватила всё её тело. Отчего бы это? Ведь голова и ноги, кажется, совершенно целы. Боли также никакой не было, хотя кровяное пятно на правом плече быстро увеличивалось. Невидимому, пуля прошла насквозь, не задев кости. Значит, ничего страшного не произошло, нужно лишь сделать перевязку. Не попробовать ли сначала забинтовать рану без посторонней помощи? Вот и пакет, оставленный Дергачёвым. Всё обойдётся без докторов, незачем будет и в госпиталь ехать.
Но едва Лариса попыталась двинуть правой рукой, чтобы приподняться, как острая боль невольно заставила её вскрикнуть. И тогда она заплакала — не от боли, а от мысли, что батальон уйдёт без неё.
«Что же делать теперь? Отправят, наверно, в госпиталь, сколько ни упирайся. Как нелепо всё это вышло! Ведь немцы убегали, значит, это была случайная пуля. Наши снова двинулись вперёд, а я отстала… Что подумает Привалов? А Фёдор Фёдорович? Вот, скажет, я предупреждал её, что надо быть осторожной. Я и была осторожной, Фёдор Фёдорович. Мы выстояли до конца, и взвод продолжает наступление… Пусть бы ранило не теперь — завтра… Нет, послезавтра… До чего же обидно! А как дрались люди! Где уж там было думать об осторожности. Ведь я комсорг, и я обязана быть рядом со своими комсомольцами. Нет, не рядом, а впереди них. Вот когда вернусь, непременно постараюсь всегда быть впереди. А Привалов, конечно, ещё ни о чём не знает. И хорошо, что не знает, это его расстроило бы. Хотя нет, он не такой. Просто стиснет зубы и станет продолжать делать то, что нужно. А всё-таки как хотелось бы сейчас увидеть его! Мне бы только сказать, что я скоро вернусь, больше ничего…». Вскоре Потапову подобрали санитары.
Привалов узнал о ранении комсорга, уже будучи со второй ротой на опушке леса. Батальон, выстояв и отбросив танки под пушки истребительного дивизиона, немедленно перешел в наступление и углубился в лес километра на полтора. Овсюк, выполняя данное комбату слово, настойчиво пробивался сквозь чащу к грейдеру. Несмотря на радостное, ни с чем не сравнимое предчувствие успеха, Привалов не мог подавить в себе тревоги за Ларису.
Он чувствовал, что до тех пор не сможет успокоиться, пока сам не увидит, в каком она состоянии. Но как это сделать? Развернувшийся ожесточённый бой за выход из леса неумолимо требовал его присутствия, и комбат сейчас отчётливее, чем когда-либо, понимал, что выпустить из своих рук нити управления он не только не имеет права, но и не согласился бы на это, если бы ему предоставили такое право. Именно сегодня, как никогда раньше, ему хотелось большой и решительной победы, а исход боя был ещё далеко не решён.
В раздумье он простоял на опушке несколько минут. Но едва лишь зазвонил телефон и послышался в трубке густой голос Овсюка, как тотчас его сомнения кончились. Требовалось срочно направить Макарова на помощь третьей роте, иначе выход из леса по главной просеке немцы успеют надолго закупорить. Ещё не отняв трубку от уха, Привалов принял решение: собрать роты в один кулак и прорываться прямо на грейдер. Судя по выстрелам слева, соседний батальон уже опередил их. Ещё левее наступали танки, а они, разумеется, не станут ждать, пока немцы соберутся с силами. Возможно, танкисты уже перерезали грейдер.
Привалов положил трубку, выпрямился и твёрдым шагом направился туда, где кипел бой.
«А всё-таки, оказывается, ранение Потаповой расстроило меня. Ну, вот этого я не ожидал! Теперь мы уже не можем не встретиться, — не здесь, так в другом месте, всё равно войне скоро конец. О выходе наших войск на границу Лариса узнает из газет. И тогда она поймёт, почему я не мог навестить её перед отъездом», — размышлял он, ускоряя шаги.
Лес кончился внезапно, и впереди открылась широкая, залитая ярким солнечным светом лента грейдера, протянувшаяся прямо в ту сторону, куда шли войска, — на запад.
Ещё рвались на опушке последние немецкие снаряды, ещё вспыхивали в не по-осеннему чистом небе чёрные облачка шрапнели, а бойцы уже открыто выбегали на дорогу и, не задерживаясь, устремлялись дальше. Через какие-нибудь полчаса грейдер превратился в обыкновенную фронтовую магистраль, запруженную людскими и автомобильными колоннами. Это было величественное зрелище, и тот, кто ещё недавно, отбившись в пылу схватки от своего взвода, в одиночку пробирался сквозь лес, воочию убеждался, какая великая и грозная сила стояла за ним, поддерживая и направляя каждый его шаг вперёд. Это горделивое ощущение себя, как необходимой и важной частички единого целого, именуемого Советской Родиной, испытывали все, и потому, может быть, никто не говорил об этом вслух. Лишь глаза, неудержимо светившиеся радостью, и весёлые шутки, доносившиеся отовсюду, обнаруживали то уверенно бодрое настроение, которое переживали сейчас бойцы. И Привалов, шедший вместе с ротами, удовлетворённо думал: «Чорта с два удастся фашистам задержать нас! Прошло то время, когда мы считали отвоёванное у них метрами. Теперь мы пойдём, не останавливаясь. И пусть Гитлер не надеется, что мы окажемся забывчивыми. Не для того наши люди проливают кровь, чтобы позволить каким-нибудь фашистским последышам снова развязать войну».
Он замедлил шаг и, поровнявшись с прихрамывающим после контузии парторгом, сказал:
— Отдохни, Фёдор Фёдорович. Скоро пойдут машины, сядешь в кабину, и поедем дальше.
— И далеко ты думаешь на машинах ехать? — спросил Фёдор Фёдорович, пристально вглядываясь в едва различимый отсюда перелесок, очевидно, примыкавший вплотную к грейдеру. — Скоро, по-моему, придётся опять развернуть роты в боевой порядок.
— С этим успеем, — улыбнулся Привалов, заслышав в воздухе знакомый рокот штурмовиков. — Вот кто расчистит нам путь.
Фёдор Фёдорович живо поднял голову и с минуту смотрел, как восьмёрка «Илов» стремительно уплывала в сторону подозрительного перелеска.
— Ну, эти расчистят, можно не беспокоиться, — проговорил парторг и, проводив штурмовики восхищённым взглядом, внезапно сказал: — Как думаешь, товарищ комбат, за этим перелеском Берлин видно будет, а?
И он рассмеялся столь заразительно весело, что Привалов и шедшие позади бойцы не могли удержаться от смеха.
Во второй роте, замыкавшей колонну, царило такое же оживление. Узнав о шутливом вопросе парторга, бойцы оживились ещё более.
— За этим перелеском ещё наша земля, а вот чуть подальше пройдём, — Пруссия эта самая и начнётся, — уверенно сказал Серебров.
— А на юге слыхать, наши уж к Днепру подходят.
— Эх, жалко, комсорга нет, она бы нам всю обстановку в точности разъяснила, — вздохнул Дергачёв и, видно вспомнив недавнее, широко улыбнулся. — Ох, и здорово она тогда! Как, скажи, всю жизнь училась танки подрывать, ей богу.
— Не в том суть, Ваня, — серьёзно сказал Дягилев. — Я вот, к примеру, всю жизнь учился хороший хлеб выращивать, а потребовалось — и пулемётчиком стал. Так и она… Оторвали нас немцы от нужного дела, потому и приходится без промаха бить. Сам-то ты что будешь после войны делать?