— Глаза протри, соня. Не видишь — светает, — невозмутимо отвечал старшина. — Получай живей, ребята, не задерживай.

— А ты не торопись, до боя ещё далеко, успеешь убраться, — язвительно заметил пожилой автоматчик Серебров, старательно вытиравший котелок пучком травы. — Еда — это, брат, серьёзное дело, торопиться тут для здоровья вредно. Слыхал поговорку: как поешь, так и поработаешь. Понял?

— Вот солнышко взойдёт, начнётся наша работа. Как по расписанию.

— А может, раньше двинемся? Ждать нам расчёта нет.

— Оглядись сперва, куда двигаться.

— А чего оглядываться? Шагай, знай, на запад — не ошибёшься.

— А тихо как, замечаете? — сказал Серебряков. — Ни пулемётов, ни ракет. Может, убрались немцы от греха, а?

— Уберутся, как же! Недавно танки в лесу тарахтели, это к чему, по-твоему? И пулемёт новый появился. Вон там. — Дергачёв ложкой показал туда, где чёрной полосой проступал в мутном рассвете лес. — Ежели бы думали уходить, знаешь, какой шум подняли бы! То-то и оно.

— Ясно, добром они не уйдут, — подтвердил Дягилев. — А только зря они, ей-богу, упрямятся. Фрицы, может, думают, что мы уже выдохлись, а того не поймут, что нам это наступление ещё больше сил прибавляет. Мы, к примеру, всё время передними идём, и вот, бывает, оглянешься на марше назад, а там — видимо-невидимо войск, конца-краю им нет. А техники сколько! Будто весь народ в поход двинулся, за тобой идёт, и думаешь про себя: ну, кто против нашей силы устоит? Да никто!

— О чём разговор! — вскинул голову смешливый и задиристый украинец Зубченко. — Вот вышибем фрицев за государственную границу, тогда они, может, понятливее будут. А уж до Германии доберёмся — и подавно разберутся, что к чему. А нет — ещё научим. Нам не привыкать.

*

Переговорив с Быстровым, Лариса вместе с ним подошла к бойцам.

— Товарищи, нашему взводу письмо есть, хотите послушать? — сказал Быстров, садясь на пустой термос.

— Письмо? От кого же это? — изумился Зубченко.

— Ты что ли получил, Сергей? — спросил Серебров.

— Комбат получил. Кузьма Ефимович пишет.

— Да ну? Жив, значит? — радостно воскликнул Дягилев, вскакивая на ноги. — Его же тяжёлым снарядом шкарябнуло, я уж думал — не выживет. Не забыл-таки про нас старик. Ну-ка читай, Сергей, там мне привет обязательно должен быть.

Оживившись, бойцы плотнее сбились вокруг термоса, на котором сидел Быстров. Но он вдруг встал, уступая место комсоргу.

Лариса достала из грудного кармана смятый конверт, расправила исписанный карандашом тетрадный лист, перевела дыхание.

«Дорогие товарищи…» — медленно, прочитала она и оглядела людей заблестевшими глазами; темнота ещё не рассеялась окончательно, но это не затрудняло комсорга: прочитав письмо ещё в штабе, она помнила его почти наизусть.

Помолчав, Лариса продолжала:

«Пишет известный вам боец-пулемётчик Черепанов К. Е. Спешу уведомить, что нахожусь в полевом госпитале, а затем собираются меня везти в Казань, на дальнейшую поправку. Лежу здесь вот уже третий день в мягкой постели, одна нога в гипсе, а другая бинтом закутана. В батальоне я был, как дома, а тут скука невыносимая, и товарищей тех нет, с которыми много боев вместе прошёл. Ругаю себя, почему тогда оплошал и под снаряд угодил, теперь бы лежал за пулемётом и бил бы фрицев за милую душу. Ну, ладно, жаловаться уж поздно, желаю вам, дорогие товарищи, хорошо повоевать, показать фашистам, что ходить к нам со злым умыслом невыгодно. Пускай им вперёд наука будет, да и другие учтут, кто на наш огород зарится. А немцы пусть своей кровью платят за нашу пролитую кровь. Добивайте фашистов начисто, чтобы, чего доброго, нашим детям не пришлось с ними снова воевать. По газетам судя, быстро вы шагаете, молодцы. Завидую вам, ох, завидую, прямо говорю. Но душой я завсегда с вами, в этом не сомневайтесь. Вот и всё про мою жизнь. Прошу, товарищ комбат, передать мой поклон командиру второй роты, а Назарову, земляку моему, скажите, пусть непременно письмо шлёт. Может, ему весточка из дому есть, а мне пока нету. Третьему взводу, где я служил, передайте, чтобы про свои дела подробно описали, а также про то, кто жив, а кто ранен, ну, и другие новости. Быстрова, слыхал я, на командирские курсы хотели послать, скажу от себя, что достоин, с любым делом справится. Павлу Дягилеву одно наказываю: пусть воюет, как я учил. А затем до свидания, извините, что коряво написано, писал лёжа, как смогу сидеть — напишу получше. Адрес свой нынешний сообщаю, а ежели в Казань увезут, то всё равно письмо ваше не потеряется. Я тут с сестричкой договорился, она перешлёт.

Ваш боец, находящийся на излечении, Черепанов К. Е.».

Пока Лариса читала, никто не проронил ни слова. Да и после того, как она умолкла, бойцы разговорились не сразу. Все хорошо знали и помнили Кузьму Ефимовича, уважали за воинское умение, за трезвый ум и честность и теперь гордились его похвалой, ещё стесняясь признаться в этом открыто. Лариса видела эту гордость на всех лицах, думала о предстоящем бое и мысленно благодарила Черепанова за сердечное напутствие, глубоко тронувшее каждого. И хотя бойцы всё ещё молчали, она понимала, что они думали не только о Черепанове, но и о всех своих знакомых и близких, оставшихся в тылу, которые так же, как и Кузьма Ефимович, радовались успехам на фронте и жили теми же мыслями о скорой победе. Идя сюда, Лариса собиралась напоминать людям о их долге, но сейчас ей уже представлялось это лишним. Несмотря на то, что ей не терпелось услышать от бойцов их мнение о письме, она нарочно не начинала разговора, давая возможность каждому обдумать свой ответ. Быстров заговорил первым.

— Я думаю, что это письмо мы оставим на хранение товарищу комсоргу, а ответим на него после боя. Как, по-вашему?

— О чём разговор! — сказал Зубченко. — Само собой, после боя. О чём же сейчас напишешь?

— Ну, нашлось бы чего, — заметил Дергачёв. — Только после боя, конечно, лучше.

— Что о старом-то писать? Ему, ясно, свежие факты интересно узнать, — высказал общую мысль Серебров.

Сухотелый, высокий Дягилев, оживлённо шмыгая длинным носом, сказал Ларисе:

— Вот ведь он какой, Кузьма. Об одной ноге остался, а — не побежден. Воюй, пишет, как я учил. Ну, а если у меня таланта нет так воевать? Он-то хитёр да терпелив был, а мне вот сроду терпения нехватало. По мне, чтоб сразу на всю ленту очередь, а там что бог даст.

Зубченко, мечтательно улыбаясь, говорил своему дружку Матюшкину:

— Видал, Кузьму Ефимовича в Казань собираются везти. Весёлый город, я бывал там. — Прижмуривая озорные глаза, внезапно предложил: — Поедем, Сеня, после войны в Казань, а? У меня там знакомая девушка живёт, а у неё подруга есть — познакомлю с ней, потом благодарить меня будешь.

— Ну тебя! — досадливо отмахнулся Матюшкин, оглядываясь на Ларису. — Меня дома ждут — не дождутся, — на что мне Казань?

— А меня, думаешь, не ждут? — спросил Зубченко.

— Ну, а если я с этой девушкой уже два года переписываюсь, люблю её, — что же, по-твоему, можно и не заезжать к ней? Другую искать? Тоже, умник нашёлся!

— Да заезжай, мне-то какое дело? — улыбнулся Матюшкин.

Дягилев, наклонившись к Ларисе, доверительна сообщил:

— Зубченко этот — озорной, ему бы песни петь да шутки шутить, на это он мастер. Ну, однако, воюет неплохо, с душой. А отчего? Видите, он а Казань торопится да ещё среднюю школу мечтает окончить. И у каждого так. Одному в колхоз надо, у него там свои дела, другому — на завод, он спит и свой станок видит, а мне, к примеру, на агронома хочется получиться. Практику-то я знаю, а вот в теории ещё слабоват. Выходит, война всем мешает. Вот и спешат люди с этой нуждой покончить, с войной то-есть. Да и то сказать, товарищ комсорг, воюешь, а у самого из головы не лезет: как там дома, не развалили ли бабы колхозное хозяйство? Черепанов, тот, бывало, на этот счёт по-своему судил. Раз, говорит, мы тут ни в чём недостатка не терпим, сыты и одеты, значит, хорошо работают бабы, понимают, что от них требуется. А ежели промышленность взять, так всякий видит: техники теперь у нас столько, что на фрицев с избытком хватит. Ну, а всё-таки, как вернёмся домой, многое придётся заново налаживать, такое моё мнение.

— Придётся, Павел, — сказала Лариса. — И разрушенное восстанавливать, и новое строить — на всё наши руки будут нужны.

— За нарушенное мы Гитлеру не простим, пусть не думает, — жёстко проговорил Дягилев. — До моей области, к примеру, он не добрался, не успел напакостить, да ведь и эта земля, — он широко повёл рукой вокруг, — всё равно моя!

*

Едва рассвело, как над бугром мягко, словно крадучись, прошелестел первый снаряд. Второй снаряд, казалось, пролетел чуть ниже (Лариса пригнула голову), но разрывы доносились издали. Видимо, немцы били по дорогам. Ждали третьего выстрела, однако его не последовало. Снова наступила тишина, теперь уже явно временная и недобрая.

Стоя в окопе, Быстров внимательно рассматривал окрестность, затем спокойно сказал Ларисе:

— Ясно. Они всё-таки хотят попробовать. Что ж, мимо нас не пройдут. Встретим.

Лариса старательно вытирала рукавом пыль с автомата, хотя и понимала, что это лишнее и что Быстров, наверное, думает про неё, что она сильно волнуется. Наконец, Лариса положила автомат на бруствер. Вскоре началась артподготовка. Быстров к этому времени успел обойти людей и предупредить каждого о своём плане действий.

Спрыгивая в окоп, он весело объявил Ларисе:

— Словом, действовать будем по-черепановски, товарищ комсорг. Люди готовы. — Он хотел ещё добавить, что ей следовало бы вернуться в батальон, но, увидев её просиявшие глаза, умолк.

Немцы ожесточённо долбили наш передний край в течение получаса. Над бугром гудели, визжали, сверлили воздух десятки, сотни снарядов. Под конец разрывы приблизились настолько, что уже опасно было высовывать из окопа голову. Шальные осколки то и дело зарывались в траву. Однако Быстров ни на минуту не терял из виду опушки леса, где скапливалась немецкая пехота и, ещё невидимые, рокотали танки. Потом он перестал слышать этот рокот и ещё более насторожился, не зная, откуда танки выскочат. Быстров всё-таки терпеливо ждал их, хотя беспокойство за взвод и не покидало его. Тревожили бывалого солдата, главным образом, приданные взводу бронебойщики, которых он знал хуже, чем своих ребят. Выдержат ли? Правда, когда Быстров недавно беседовал с ними, он не заметил ни суетливости в их движениях, ни страха в глазах, ни дрожи в голосе, — но ведь он беседовал с ними, когда танков ещё не было. Как-то они поведут себя непосредственно в бою?..

Лариса не знала, о чём думает Быстров, но она видела его лицо, нахмуренное и чуть побледневшее, с тугим ремешком каски, надвинутой на зло прищуренные глаза, — и была готова подчиниться ему во всём, что бы он ни нашёл нужным приказать ей. Она уже определила мысленно свою роль в этом бою, как определяла её и раньше: она будет стрелять, как все, но место её должно быть там, где возникнет наибольшая опасность, и рядом с теми, кто ослабеет или поникнет духом хотя бы на мгновение.

Как и ожидал Быстров, танки выскочили из леса внезапно, ещё до окончания артподготовки. Взревели дружно, покрывая окружающий грохот, и помчались вперёд, ныряя на ухабах, белея бортовыми крестами.

С наблюдательного пункта батальона, повидимому их не могли ещё заметить, а с бугра Лариса различала чуть ли не каждую заклёпку на броне. А может быть, ей только казалось, что она видит эти заклёпки? Все чувства были у неё напряжены до предела.

Быстров, не отрывая взгляда от танков, крикнул: «Ну, ребята, держись!» — и помахал над головой сжатым кулаком. Ларисе он сказал:

— Жаль, если мимо бугра пройдут, мы бы их задержали, пока наши приготовляются. Но уж пехоту мы приземлим, ей богу, приземлим.

Танки, разворачиваясь в линию, обходили бугор с правой стороны. Зато пехота, рассыпавшись по всему полю, неминуемо захватывала бугор своим флангом. Нацеленные на дорогу бронебойные ружья открыли стрельбу по двум крайним машинам и сразу же привлекли на себя их огонь. Тем временем Дягилев, с нетерпением выжидавший удобного момента, заставил залечь приблизившуюся слева пехоту. Быстров, отложив автомат, прислушивался к выстрелам бронебойщиков. Танки, повернув в их сторону стволы пушек, сначала не замедляли хода, но уже через минуту, резко развернувшись, помчались к бугру. Пехота, ободрённая их натиском, снова рванулась вперёд.

Быстров решил действовать.

Не предупредив Ларису, он птицей вылетел из окопа, упал, опять вскочил, побежал, петляя и спотыкаясь, к бронебойщикам.

— Что же вы, в самом деле! — закричал он, задыхаясь, бешено вращая серыми округлившимися глазами. — Патронов нехватает, что ли?

Двое бойцов, сидевших в узком, но глубоком окопе, испуганно обернулись на сержанта. Узнав его, один из них, наводчик, зло крикнул:

— Пять пуль всадил — не горит! Что я могу сделать?

— Значит, не туда бьёшь, — уже спокойнее, но всё ещё сердито сказал Быстров. — Ладно, продолжай. Постарайся заклинить ему башню. Сейчас мы его встретим.

Расчёт второго ружья, находившегося метрах в двадцати отсюда, как видно, стрелял не лучше, — танки приближались. Быстров понял, что первый танк держит направление прямо на их окоп, — и это радовало сержанта. «Дальше этого места он не уйдёт, — пронеслось в голове. — А тот остановят и без меня».

Он с силой метнул гранату — и чёрный столб взрыва скрыл на минуту приземистый корпус танка. Но мотор ещё работал, и Быстров тотчас размахнулся вторично. Мотор заглох. Ободрённый наводчик выстрелил ещё раз и весело закричал:

— Врёте, гады, теперь вы у меня будете гореть!

* * *

Второй танк круто повернул вправо и двинулся мимо окопа Ларисы, намереваясь, очевидно, помочь своей пехоте. Занятые стрельбой по остальным машинам, Быстров с бронебойщиками не могли задержать его. Желание во что бы то ни стало сорвать немецкую атаку целиком захватило Быстрова, и он не думал о том, что происходит у него за спиной. Сержант знал своих людей и не сомневался, что они сумеют обезвредить прорвавшийся танк своими силами.