Затем, стоило лишь Ларисе вспомнить о нём она увидела и Привалова, — он стоял на перекрёстке, не замечая рвавшихся неподалёку мин, и говорил что-то насупившемуся Овсюку.

И вновь, как и тогда, днём, острое чувство тревоги за него охватило Ларису. Она невольно открыла глаза словно испугавшись, что следующая мина непременно должна задеть комбата.

Опять ночь окружила Ларису, но теперь уже не слышно было шепчущейся листвы. Она медленно поднялась, шагнула в темноту, ища ногой тропинку, и почти столкнулась с проходившим мимо Приваловым Он кажется, не сразу узнал её, занятый мыслями о предстоящем бое.

— Это ты, Лариса? Вот так встреча! — воскликнул он взяв ее за руку. — Так и напугать друг друга недолго. Я уж за пистолет схватился.

— Думал — немец? — спросила она, в душе подивившись тому, что называет его на «ты» и при этом не чувствует никакой неловкости.

Привалов в знак благодарности легонько сжал ей пальцы.

— Ну, на немца я, положим, не рассчитывал, но всё же ходить тут одному не безопасно. Где же ты была до сих пор?

— Собрание проводила. Меня Пряхин провожал, мы с ним хорошо поговорили. А потом я отдохнуть решила. — И, снизив голос, добавила: — Я как чувствовала, что ты по этой тропинке пойдёшь.

Сердце Привалова забилось: он не ожидал такого признания. Сдерживаемая до этой минуты нежность к этой девушке с неодолимой силой потребовала выхода, однако Привалов, боясь неосторожным жестом оскорбить Ларису, так и не решился её обнять. Глубоко взволнованный, он некоторое время молчал; он был рад, что темнота скрывает его лицо, но вместе с тем как хотелось ему сейчас видеть её глаза! Ведь он уже давно научился читать её мысли по выражению глаз и не сомневался, что они и теперь сказали бы ему больше, чем слова.

Овладев собой, Привалов неожиданно ровным голосом проговорил:

— Знаешь я решил пустить завтра Овсюка в обход, вон той лощиной. Пока немцы контратакуют, он выдвинется на опушку леса и ударит по ним сбоку. Если проделать это умеючи, выигрыш во времени будет огромный. Я думаю, Овсюк не подведёт.

— Конечно, не подведёт. Уж не такой он медлительный, как кажется сначала.

— Да. Я его хорошо узнал на переправе, ну, и он научился понимать меня с полуслова.

Ларисе вовсе не хотелось сейчас говорить об Овсюке. Но так как Привалов опять умолк, она спросила:

— Ты сейчас не от Макарова идёшь?

— От него. Отправлял Быстрова в боевое охранение. Вон туда, за бугор возле дороги, километра за полтора отсюда.

— Почему охранение? Думаешь, немцы в самом деле собираются атаковать?

— На войне, Лариса, всегда нужно быть готовым к худшему.

— Как же тогда быть? — обеспокоенно сказала она. — Я обещала Быстрову побывать в третьем взводе рано утром. Придётся, видно, пойти сейчас, пока тихо.

— Едва ли есть смысл идти сейчас, — торопливо произнёс Привалов. — Они недавно ушли и теперь, конечно, изо всех сил окапываются. Да и заблудиться в темноте недолго. А утром, если хочешь, можешь отправиться туда вместе со старшиной, который понесёт Быстрову завтрак.

— Пожалуй, я так и сделаю, — согласилась Лариса. — Надеюсь, утром обстановка выяснится, и я рада буду сообщить Быстрову хорошие новости. Уж он-то, конечно, только и ждёт, когда ему дадут команду наступать.

— Знаю. И всё-таки сначала ему придётся крепко обороняться. Ладно, идём-ка в штаб.

Они молча пошли по узкой тропинке в глубь рощи, тесно прижавшись друг к другу. Привалов досадовал на себя за то, что не смог сразу заговорить с Ларисой о том, о чём столько передумал наедине, а вновь начинать разговор было ещё хуже. Да и станет ли она теперь слушать его?

Внезапно остановившись, Лариса спросила:

— О чём ты сейчас думаешь, Николай?

Привалов облегчённо улыбнулся.

— О тебе, конечно, — просто сказал он. — Чорт возьми, странная у меня натура! Понимаешь, Лариса, мне хочется тебя на руках нести, а я иду и молчу, как пень. Помнишь нашу первую встречу? Так вот, тогда я ещё сомневался, что твоё пребывание в батальоне необходимо и полезно, а теперь понял, что ты имеешь на это такое же право, как и все остальные. Потому что находиться на переднем крае я всегда считал высокой для себя честью. Ты сама, своими руками борешься за своё счастье в будущем, и вот за это я полюбил тебя… После войны я обязательно побываю в этих местах, пройду по этой вот тропинке и вспомню, как мы шли и молчали. Знаешь, на опушке одна берёзка есть, молодая, кудрявая, а верхушку у неё миной срезало. К тому времени берёзка отрастёт и ещё красивее станет, приятно посмотреть. Сяду неподалёку и полюбуюсь. А кругом, наверно, хлеба будут в человеческий рост стоять, окопов, какие мы вырыли, ни за что не найдёшь. Хорошо!

— Когда же это будет, Коля? Скорей бы!

— Скоро, — сказал он негромко и затем твёрдо повторил: — Теперь уж скоро. Как кончим войну, первым долгом в Москву поеду. Ты не была в Москве? Ну, значит, вместе поедем. Макарова с Ниной Ивановной захватим и заявимся туда всей компанией. Кремль по-смотрим. Жаль только, что салютов тогда уже не будет, вот бы взглянуть! Зато Сталина непременно увидим.

— Как же это? — улыбнулась недоверчиво Лариса.

— А на параде, — уверенно ответил Привалов. — На первомайском, например. Что ж такого? Приедем к празднику и увидим. — Он обнял её за плечи и тем же проникновенным голосом продолжал: — А ты знаешь, почему я о Москве заговорил? Ведь она скоро будет салютовать нам. Сталин следит за нами, ему известно, как мы тут воюем. Вот как выйдем на границу, он обязательно прикажет дать салют. Я так и Быстрову сказал: обороняться, может, и придётся, но задерживаться надолго мы никак не можем.

— Конечно, — кивнула Лариса. — Ведь этого салюта вся страна ждёт.

— В том-то и дело, — озабоченно произнёс Привалов. — Вот что, Ларочка, идём-ка побыстрей, возможно, есть свежие новости. Немцы что-то подозрительно притихли, даже по местечку больше не бьют.

— А может, они ушли?

— Ну, нет, — покачал он головой. — Их можно только заставить уйти. Тебе не холодно? Ночь становится прохладной.

— Что ты! — рассмеялась она. — С тобой мне всюду тепло.

*

Для штаба раскинули ту самую брезентовую палатку, в которой Ларисе довелось спать в ночь перед наступлением. Только тогда она стояла вся на виду, а теперь почти по крышу спряталась в глубоком котловане.

Невдалеке, укрытый ветвями, чёрным пятном возвышался штабной автобус. Возле него, позванивая ключами, возился шофёр — очевидно, исправлял неполадки после большого пробега. Отсюда тёмные силуэты разрушенных зданий местечка вырисовывались на фоне звёздного неба особенно отчётливо. Казалось, они были совеем рядом, и в то же время, если долго смотреть на них, развалины представлялись бесконечно далёкими. Белый мертвенный свет ракет, изредка вспыхивавших где-то за рощей, причудливо менял очертания окружающих предметов, словно передвигая их со своих мест.

Сумароков с Курочкиным сидели за столом, склонившись над развёрнутой картой. Когда они подняли головы при входе комбата, Лариса увидела их глаза, сухие и покрасневшие от бессонницы. «Неужели и у меня такие? — подумалось ей. — А у Привалова глаза нисколько не изменились, хотя он-то уж наверняка спал меньше моего».

— Фёдор Фёдорович не приходил? — спросил Привалов, присаживаясь к столу. — Значит остался ночевать у Кубрачкова. И правильно сделал, — там над головой полтора метра земли, а здесь одна парусина.

— Землянку для штаба заканчивают, — сообщил Сумароков.

— Давно бы надо. Какие новости, Павел Васильевич?

— Новости в основном те же. Первый батальон занял северо-восточный угол леса, но на грейдер не вышел и вынужден закрепляться. Вот последняя разведсводка с данными о противнике.

Подав комбату листок, Сумароков набил табаку в ещё горячую трубку.

— Добре, — усмехнулся Привалов, пробежав глазами сводку. — Значит, с танками придётся иметь дело, Павел Васильевич? Что ж, к этому нам не привыкать. Пушки я передвинул за дорогу, вот сюда. Слева, на участке Овсюка, немцев, кажется, нет, вот оттуда мы и ударим.

— Я тоже так думаю, — сказал Сумароков.

К столу подошёл ефрейтор Коротков с вещевым мешком, и Курочкин, взглянув на него, тотчас убрал карту. Коротков достал из мешка хлеб, баночку с сахаром, три кружки и затем, как бы извиняясь, произнёс:

— Чай совсем остыл, товарищ капитан. Подогреть, может?

— Не стоит. Давай, какой есть, и ложись спать, — сказал Привалов. — Имей в виду, воевать завтра придётся всерьёз, похуже, чем в местечке.

— Уж куда серьёзнее — скоро Пруссию в бинокль будет видно, — усмехнулся Коротков.

Допив вторую кружку, Привалов снова развернул карту, сделал на ней несколько отметок карандашом, в раздумье потёр ладонью лоб. Потом, словно вспомнив, что он не один, сказал:

— Давайте спать, товарищи… Лариса Михайловна, ложитесь, у вас уже давно глаза сами закрываются. — Он оглядел помещение, подыскивая место, где можно бы прилечь. — Однако тут не очень-то просторно. Может, вам к Нине Ивановне пойти? У неё вы чудесно бы отдохнули.

— Ну, нет, туда я не пойду. Там и проспать можно, а мне ведь к Быстрову, чуть свет, идти надо. Лариса прошла в задний угол палатки, расстегнула ремень. Курочкин вытащил чью-то шинель, разостлал её в углу, в головы положил свою сумку.

Привалов, улыбаясь, стоял тут же, держа в руках плащпалатку.

И когда Лариса легла, услышала, как Привалов, наклонясь, тихо произнёс:

— Спокойной ночи…

Спустя минут пять Сумароков вполголоса говорил Привалову:

— Помните наш первый разговор о Потаповой? Насчёт того, может ли девушка быть комсоргом? Признайтесь, что вы были тогда неправы.

Привалов, поднял от стола отяжелевшую голову, спокойно ответил:

— Я уже признался, Павел Васильевич. Мы с ней вместе шли сюда, и я прямо сказал, какого я сейчас о ней мнения. Думаю, что на этот раз я не ошибся.

Привалов сказал это, припомнив свою первую неудачную любовь.

— А я ещё тогда был уверен, что Потапова окажется на своём месте. Но всё-таки ей тяжелее, чем нам, мужчинам.

— Тяжело было в первые дни. Она сознательно искала трудностей, чтобы проверить себя. Теперь ей будет легче.

— Конечно. Вы знаете, что она ответила Фёдору Фёдоровичу, когда тот упрекнул её за излишний риск? Мы, говорит, должны с вами так воевать, чтобы каждый боец в трудную минуту чувствовал: партия, комсомол — с нами… Фёдор Фёдорович только руками развёл, потому что это его собственные слова были, из его доклада. Потом рассмеялся и говорит: «Правильно поняли задачу, товарищ комсорг. Но учтите, выдержка нужна коммунисту не меньше, чем смелость…».

*

За ночь, обследовав впереди, лежащую местность, Быстров успел лишь примерно определить, где проходил передний край немцев. Ему важно было точно выяснить, как далеко отстоят пулемёты и боевое охранение противника, а что делалось за их спиной в глубине леса — об этом Быстров мог лишь догадываться. Правда, комбат предупредил, что немцы спешно перегруппировывают свои части, готовясь к контрудару, однако Быстров непоколебимо верил, что наступать утром будут не немцы, а наши.

Тем не менее, окопался он прочно. Позиция Быстрову нравилась: заросший высокой травой бугор, прикрывая дорогу, имел прекрасный обзор, находился в достаточной удалённости от батальона и, главное, не был у врага на подозрении. Задача взводу ставилась одна: затормозить первый удар немцев, если они попытаются его нанести — утром или ночью. И Быстров, прикидывая в уме свои возможности, до тех пор не смыкал глаз, пока все бойцы не зарылись в землю.

За час до рассвета, наказав Дергачёву и Матюшкину зорко смотреть и чутко слушать, Быстров прилёг. Легли и остальные бойцы, разместившись в своих тесных окопчиках.

Дергачёв, широколицый, губастый, добродушный увалень, и Матюшкин, невысокий, беловолосый, мечтательный паренёк, расположились на хребте бугра, ближе к дороге. Трава здесь росла особенно густо, хотя и начинала уже местами увядать. Предутренняя роса только что выпала, пахло зеленью и вскопанной землёй, как в саду. Дергачёв прижимался к траве разгорячённым лицом, искал языком прохладные капельки росы, приглушённо фыркал и мотал головой, стараясь прогнать сон.

Матюшкин лежал на спине, смотрел на знакомое с детства созвездие Большой Медведицы, неторопливо думал. Шелест травы и звёзды напоминали ему родные северные луга, сенокос, страшные сказки в «ночном», солнечную и весёлую явь на рассвете, заставлявшую тотчас забыть все страхи. Он вспоминал сейчас те далёкие дни с умилением и грустью, словно навсегда прощался с ними…

Вскоре старшина Хлебников принёс в термосе завтрак. С ним пришла и Лариса, освежённая сном и утренней прохладой. Пробираясь со старшиной по исковерканному снарядами полю, она думала о вчерашнем разговоре с комбатом и всё время, незаметно для себя, улыбалась. Лариса очень жалела, что, проснувшись, уже не застала Привалова в штабе, — его вызвали к командиру бригады. Однако она была уверена, что он также помнит и думает о вчерашнем. И ещё одна мысль радовала Ларису: что бы ни произошло сегодня на их участке, фронт продолжает наступление. Так сказал ей Сумароков. «Не отстанем и мы», — мысленно говорила она и опять вспоминала о Привалове.

Быстров вылез из окопа невыспавшийся, охрипший и злой. Шея и ноги от неудобного лежания болезненно ныли, насыпавшийся за воротник песок колол кожу. В голове всё ещё держалась сонная тяжесть, и прошло несколько минут, пока Быстров окончательно пришёл в себя. Но едва он обрёл прежнее ощущение действительности, как сразу же понял, что рассвет уже близок, что тишина, которой он не заметил вначале, — подозрительна, что время подготовить себя и людей к жестокому бою.

Около старшины, орудовавшего черпаком, раздавалось нечаянное звяканье котелков, негромкая, лениво-беззлобная перебранка.

— Попозднее ты не мог явиться, чорт усатый? Самый сладкий сон перебил, — ворчал Дягилев, растирая ладонью опухшее остроносое лицо, заразительно зевая.