— Устал народ, что и говорить, — пробасил Овсюк и шумно вздохнул. — Шутка — около трёхсот километров с боем прошли.

— По-твоему, много? Нам ещё тысячи пройти надо и как можно быстрей, понял? — сказал Фёдор Фёдорович. — Что устал народ, это я знаю, а вот разговоров об этом я ещё не слыхал. От тебя первого слышу, Игнат Карпович.

— Я-то не устал, товарищ парторг, что это вы! — обиделся Овсюк. — И рота моя, если на то пошло, ещё триста километров без отдыха протопает. Я же к тому сказал, чтобы…

— О деле сейчас говорить надо, об отдыхе всегда успеем, — перебил Привалов. — Земляные работы можно прекратить, пусть люди ложатся спать, пока спокойно. За флангом своим следи в оба глаза, оттуда всего можно ожидать. Выставь туда ещё ружья два противотанковых, я пришлю.

— Вот за это спасибо, — обрадованно произнёс Овсюк. — У меня там ручной пулемёт стоит, да уж очень местность подозрительная, смотреть крепко придётся.

— Утром пехота подойдёт, прикроет твой фланг, а пока ты за него отвечаешь. Лес от тебя ближе всего советую разведать, что на опушке делается. Может, там незащищённые места обнаружатся, так ты подумай, как их лучше завтра использовать.

— Хорошо. Значит, вы прямо пойдёте, а я в обход махну? — улыбнулся Овсюк.

— Вот именно. Часа через два-три доложишь мне свои соображения.

— Слушаюсь. У меня, товарищ комбат, уже имеется планчик, я его уточню и представлю вам. Только… как же быть, ежели немцы первыми сунутся?

— Сдаётся мне, что непременно сунутся. Так ты и это обстоятельство включи в свой план, понял?

— Ясно. — Немного подумав, Овсюк добавил: — Лучше бы они совсем не совались, всё равно толку не будет.

— А это уж от нас зависит, — улыбнулся Федор Фёдорович. — У нас, Игнат Карпович, наступление по твёрдому плану идёт, сорвать мы его никак не можем. Слыхал, что комбриг утром сказал? Пусть, говорит, немцы сто танков против бригады выставят, а грейдер по ту сторону леса мы обязаны завтра захватить. Ты как смотришь на это?

— Конечно, захватим. Ведь до грейдера-то каких-нибудь пять километров. Ежели бы не лес, мы бы сегодня-туда вырвались, ей-богу.

— Кто — мы? Третья рота, что ли? — оживляясь, спросил комбат.

— А что ж такого? — заносчиво ответил Овсюк. — Может, скажете, что моя рота позади других шла?

— Нет, не скажу — посмеиваясь, продолжал Привалов — Однако, Макарова ты всё-таки не смог обогнать, верно? Да и Кубрачков два раза вперёд выскакивал, забыл?

— Пусть выскакивал, не спорю. А только завтра я всё равно первым на грейдер вырвусь.

— Гляди, не промахнись, Игнат, — предостерёг разгорячившегося Овсюка парторг.

— Не промахнусь. Не в первый раз.

— Верю, верю. Тебе промахиваться неудобно, твою хватку немцы ещё с переправы помнят. А вырвешься вперёд, всем батальоном тебя поддержим, будь уверен.

Простившись с Овсюком, комбат и Кожевников двинулись дальше. Шли молча, внимательно вглядываясь под ноги, обходя воронки и мотки изорванной колючей проволоки. Звук железных лопат, царапавших о камни казался особенно громким в темноте и почему-то раздражал Привалова. «Вот, врывается, хоть и знает, что завтра снова вперёд идти. Так и должно быть: завоёванного никому больше не уступим. Ни теперь. Ни позже… Очистим завтра лес, а там опять ровные места пойдут, зацепиться немцу негде будет. Погоним аж до самой границы, а там и до Германии недалеко», — размышлял он. Прервав свои мысли, комбат спросил парторга:

— В штаб теперь, Фёдор Фёдорович?

— Думал туда, да, наверно, не придётся, — озабоченно сказал Кожевников. — Сейчас шёл и вспомнил, что в первой роте у меня земляк появился, со вчерашним пополнением прибыл. Ещё с утра собирался порасспросить его о родном селе, да всё некогда было. Может он вести какие имеет, интересно узнать.

— Писем всё нет?

— Скоро должны быть. Понимаешь, как вычитал в газете, что моё село освободили, всё время о семье думаю. И некогда бы думать, а вот, поди ж ты, не могу не думать. Главное, чтоб детишки были живы-здоровы.

— Вот, не сказал бы сейчас, я бы так и не знал, что у тебя дети не были эвакуированы, — с упрёком произнёс Привалов. — Помнится, ты о матери всё беспокоился, да и об этом я через людей услышал. Что же, чужим меня считаешь, Фёдор Фёдорович?

— Ну, вот ещё! Не знаю, как ты, а я тебя, как брата, люблю. У меня младший брат был хороший парень, в авиационном институте учился. Под Москвой в сорок первом погиб… А ты говоришь — чужим считаю. Надо же такое сказать! — Фёдор Фёдорович, скрывая смущение, с нарочитой непринуждённостью хлопнул Привалова по плечу, шутливо продолжал: — ежели посчитать, сколько мы с тобой соли вместе съели, сапог по одним дорожкам износили, страху и радости пережили, то нам давно бы породниться пора. А о детях я потому молчал, что не люблю своими печалями чужие раны бередить. Мало ли люди горя за войну приняли, их ободрять надо, а вздыхать да жаловаться — невесёлая штука. Вот получу о сыновьях весточку, тогда уж и расскажу всем, какие они у меня молодцы.

«Думаешь, живы?» — хотел спросить Привалов, но промолчал, почувствовав неуместность вопроса. Некоторое время они молчали, думая каждый о своём. Потом Фёдор Фёдорович убеждённо сказал:

— Если немцы с утра упредят нас контратакой, им не поздоровится. Знаешь, о чём бойцы говорят? Ещё денёк-два, ну, может быть, чуть подольше, — и на границе будем. Иду я недавно мимо второй роты, слышу в окопе разговор. Подсел, закурил за компанию. О чём, спрашиваю, у вас речь? Да вот, отвечают, получили от земляка письмо с Первого Украинского, пишет, что две благодарности от товарища Сталина заслужил. Просит отписать, значит, как тут у нас дела идут. Ну, мы и советуемся, как лучше ответить, потому как благодарности мы ещё не имеем, и земляк, чего доброго, подумает, что мы тут спустя рукава воюем. Понимаете, товарищ парторг, какая история?.. Выходит, и погордиться нам перед земляком нечем, хотя и бьём немца как будто неплохо. Как, по-вашему?.. Очень даже неплохо, говорю, раз немец перед нами бежит. А насчёт письмеца вот мой совет: подождите дня три, на границу выйдем — непременно от товарища Сталина благодарность получим. Вот тогда и напишете. Только вот загвоздка: упираются фрицы, не хотят, видно, на границу нас пускать…

Фёдор Фёдорович улыбнулся, вспоминая свой разговор с саратовскими земляками, а Привалов нетерпеливо спросил:

— Ну, а дальше? Что же они ответили?

— Пусть, говорят, товарищ Сталин не сомневается: не подведём. У них, брат, сейчас такое настроение — любое препятствие сметут.

— Да, успех окрыляет, по себе знаю, — сказал Привалов. — Я ведь, Фёдор Фёдорович, тоже о сталинской благодарности мечтаю, хотя и понимаю, что мы ещё мало сделали, чтобы её заслужить.

— Что ж, если мы пока мало сделали, зато, по-моему, никто и ничто не может нам помешать сделать больше, — убеждённо проговорил Фёдор Фёдорович. — А так как о сталинской благодарности мечтаем не только мы с тобой, то наверняка сделаем всё, что надо.

— Обязательно сделаем, — ответил Привалов.

Вскоре они расстались. Кожевников свернул в первую роту, комбат пошёл к Макарову.

В местечке всё ещё рвались снаряды, но реже и глуше. Понемногу гасли огненные языки пожаров, ночь становилась тёмной. За просёлком назойливо постукивал невидимый немецкий пулемёт, — казалось, он стрелял совсем рядом, настолько отчётливо-резкими были его частые очереди.

Макаров, пряча в рукаве цыгарку, сидел на куске дерна, вполголоса ворчал:

— Ну, вот, врылись, а дальше что? Не сидеть же мы тут собрались, в самом деле!

— Но ведь пока сидим, как видишь, — заметил Привалов. — И неплохо сидим, в случае чего — не выковырнешь.

— Уж не фрицы ли думают нас отсюда выковыривать? — иронически проговорил Макаров. — Мало им ещё поломали зубов? Поломаем и остальные.

— Овсюк тоже так думает. Кулак у него здоровый, побольше твоего. Однако и у тебя на немцев рука тяжёлая, Вася. Устоим, я думаю… Охранение не выслал ещё?

— Сейчас высылаю, товарищ капитан.

— Кто пойдёт?

— Быстрова придётся. Его взвод самый боеспособный, хотя людей и маловато.

— Правильно, высылай Быстрова. Пойдём, я сам с ним поговорю.

*

Старшина Пряхин, ротный комсорг, провожал Ларису с собрания. Он шёл впереди, безошибочно обходя в темноте рытвины, то и дело предостерегая Ларису о препятствиях. Она знала, что Пряхин ещё днём облазил на животе весь этот истерзанный участок земли, и теперь не удивлялась тому, что он ориентировался посреди окопов и воронок, как в собственной комнате. В руке Пряхин держал свёрнутые в трубочку анкеты для поступающих в комсомол, которые передала ему Потапова.

— Вы знаете, тут ещё старая проволока цела, с сорок первого года осталась. Видать, наши крепко тогда защищались, земля здесь ещё до нас была изрыта. Даже трава плохо отросла. А нынче фрицы и полчаса в рощице не продержались. Чем это объяснить?

— Тебе, Пряхин, лучше знать, — улыбнулась Лариса. — Ты ведь с первого дня на фронте.

— В общем-то я, конечно, знаю, да мне до самого корня хотелось бы добраться. Чтоб с двух слов каждому было ясно, в чём тут суть.

— Суть, по-моему, в том, что мы с первого дня верили в победу и твёрдо знали, что победим. Помнишь, товарищ Сталин сказал: социалистическое государство, в котором власть принадлежит народу, — непобедимо, потому что народ, столько лет проживший полным хозяином родной земли, никогда не позволит фашистам поработить себя.

— Верно! — обрадованно подтвердил Пряхин. — Вот откуда и герои у нас берутся. И ведь не один, не два, а тысячи, вот что главное. Прямо-таки не успеваешь всех похвалить. Пока одного возьмёшь на заметку, глядь, уж другой из-под фрица землю рвёт. Я, товарищ младший лейтенант, так скажу: были и в сорок первом году славные дела, но такой дерзости в народе ещё не замечал. Я так думаю, что от силы всё это. Сильными мы очень стали, вот и просится смелость у каждого наружу.

— От силы — да, но не только от силы. — Лариса запнулась, не зная, какими словами выразить то, что она чувствовала и о чём немало передумала за эти дни — Разве вера в победу не рождала настоящих героев во время отступления? Ведь это их мужественная борьба воодушевляет нас теперь. А кровь и страдания народа разве же не зовут нас вперёд? А светлая память погибших товарищей наших… Да что говорить, ты знаешь это лучше меня. Ведь они, павшие в бою, так же мечтали о победе и о радостях жизни, как и мы с тобой. Тем мы и сильны, Пряхин, что знаем, за что бьёмся, к чему идём. На этом пути нас никакой враг не сможет остановить, каким бы секретным оружием он ни угрожал.

— Знаем мы эти секреты! — насмешливо проговорил Пряхин. — Пусть ими Гитлер своих фрицев утешает, а мы их секреты быстро раскусили. «Тиграми» хотели запугать, а что на деле получилось? Горят не хуже, чем всякое прочее зверьё. Ведь вот какие люди, эти капиталисты, — знают, что на свой народ у них надежда плоха, так на секреты разные надеются. А что они без народа могут? По-моему, после этой войны не так-то просто капиталистам будет свой народ одурачить. Небось, рабочие сразу поймут, чем буржуйские секреты пахнут.

— Разумеется, поймут. А кое-где уже давно поняли… Ну, отсюда я сама до штаба доберусь, спасибо. Иди, отдыхай, пока время есть. Да не забудь, пожалуйста, как придёт Морозенко с поста, передай ему, что бюро хочет рекомендовать его в партию. Пусть готовится. Он рад будет, я знаю.

— Ещё бы! — улыбнулся Пряхин, останавливаясь, — Морозенко смело можете рекомендовать, я за него головой отвечаю. Вместе под Тулой дрались, побратимы с ним, можно сказать.

— Слыхала про вашу дружбу, парторг рассказывал. Он тоже Морозенко рекомендует, просил с оформлением документов не тянуть.

— Эх, сколько я людей в партию передал, многих уж и в батальоне нет, а всех по имени-отчеству помню. Ни за одного ещё краснеть не пришлось. И не придётся, я думаю.

— А сам почему не вступаешь?

— Молод ещё, подрасти надо… Вот проверю себя как следует, тогда и подам Фёдору Фёдоровичу свою просьбу. — Помолчав, Пряхин добавил: — Я, товарищ младший лейтенант, когда отступал в сорок первом, зарок себе дал: как вернусь снова на государственную границу, так и в партию попрошусь. Тогда уж не совестно будет партбилет носить.

— Почему? Разве ты теперь плохо воюешь? — удивилась Лариса.

— Может, и неплохо, — тихо сказал Пряхин, — а только ещё лучше бы надо. Когда мы от границы отходили, жители меня в каждой деревне спрашивали: вернётесь ли, мол, и когда вас, примерно, ждать? Я им, конечно, срок указал, да ошибся малость, через это и неспокойно на душе. Выходит, не так-то уж хорошо я воевал, раз не поспел заданному сроку. Небось, жители не добром эти годы меня вспоминали, как, по-вашему?

— Напрасно ты, Пряхин, беспокоишься, — мягко заговорила Лариса. — Таких, как ты, народ всегда добрым словом помянет, всюду встретит с радостью. И в партию тебе давно бы надо вступить, за тебя любой коммунист поручится. Дела твои у всех на виду, и совесть у тебя перед народом чистая, можно в этом не сомневаться.

— Оно, может, и так, а всё-таки надо еще с Федором Фёдоровичем посоветоваться. Тем более, до границы уж немного осталось.

— Конечно, посоветуйся. Можно даже сейчас к нему пойти, он не откажется поговорить, — предложила Лариса.

— Нет уж, завтра поговорю, не стоит беспокоить его ночью. Да и как-то удобнее о таком деле после боя разговаривать, правда?

— После удачного боя, ты хочешь сказать?

— Ну, конечно! — рассмеялся Пряхин. — Когда повоюешь хорошо, тогда и разговаривать проще: факты за человека скажут, не дадут соврать.

— Да уж тебе-то Фёдор Фёдорович в любое время поверит, зря ты скромничаешь, сказала Лариса и протянула Пряхину руку.

*

Выйдя на опушку рощи, Лариса прислушалась. Среди множества звуков, наполнявших ночь и уже давно ей знакомых, она тотчас различила нечто постороннее — то был шелест листвы над головой. Она подошла к ближней берёзе и, прислонившись к стволу щекой, долго гладила ладонью её шероховатую, исцарапанную осколками кору. Берёзка была молодая, тонкая она легко раскачивалась от ветра, и Лариса до тех пор не выпускала ствола из рук, пока не убедилась, что берёзка стояла и будет стоять без чужой помощи. Шелест листьев был совсем слабым, но, странно он заглушил для Ларисы все остальные звуки. Задумавшись, она присела на землю и только тогда почувствовала, как сильно она устала. Однако усталость не обременяла её, напротив, была приятна, напомнив о недавнем. Вытянув ноги и опершись ладонями о прохладный дерн, она закрыла глаза. И тотчас услужливая память воскресила перед ней самые неожиданные подробности дневных событий. Вновь Лариса увидела и улицы местечка, кривые и узкие, с выбитым асфальтом, и огонь, языкасто вырывавшийся из окон кирпичного углового дома, и людей, стрелявших по этим окнам.