— А я вас жду, у меня тяжело раненые, — сердито заговорила Нина Ивановна, хотя и понимала, что раньше прибыть помпохоз никак не мог.

— Знаю, душенька, знаю, — извиняюще развёл Мокин руками. — Лошади плыть не хотели, едва спихнули в воду. А тут ещё эти самолёты, как на грех.

— Да ведь они и не бомбили вовсе, — рассмеялась Нина Ивановна.

— Что ж из этого, что не бомбили, всё равно боязно, — улыбнулся и Мокин; он с трудом поспевал за Ниной Ивановной вверх по склону. — А что, доктор, раненых оттуда ещё нет?

— Пока нет. Наши ведь далеко, наверно, станцию уже взяли.

— Да ну? — радостно взметнул густыми бровями Мокин. — Вот дела! Этак мы, пожалуй, скоро у границы будем. По карте до неё совсем близко, я смотрел.

— А если границу перейдём, кончится война, Ерофей Петрович?

— Ну, это едва ли, — покачал он головой. Бороться немец будет до последнего, уж я знаю. Кому же охота самому в петлю лезть? В Берлине конец наступит, не раньше.

Нина Ивановна промолчала.

А ведь ежели так будем шагать, то скоро и до Берлина дойдём, — отвечая собственным мыслям, медленно проговорил Мокин.

Троих тяжело раненых погрузили на повозку, остальные пошли к лодкам пешком. Прощаясь с Ниной Ивановной, Герасименко сказал:

— Увидите комсорга, доктор, передайте ей наше спасибо. Это ведь она нас перевязала, санитара-то у нас сразу убило. А со мной, кроме того, особый случай произошёл. Когда высотку брали, я в проволоке запутался, а фриц же рядом, ракету пустил и гранатой прямо в башку метит, а я как связанный. Хорошо, комсорг выручила, свалила немца из автомата, а то бы не жить мне. Видите, как оно бывает. Даром, что женщина, а в атаке не всякий мужчина её перегонит. Я это своими глазами видел, не совру…

*

Отправив повозку, Мокин заторопился.

— Я к комбату пойду, — сказал он озабоченно. — Посмотрю, какие там дела, может, совет какой подам. Ежели найду около станции подходящее место для санчасти, пришлю за вами. Макарова-то видели сегодня?

— Не пришлось. Даже позвонить не успела, — ответила Нина Ивановна.

— Ну-ну… ничего. Всё ладно будет. Что ж, пойду. — Он, видимо, ещё что-то хотел сказать, но не сказал, повернулся и зашагал торопливо, сутулясь, почти не размахивая руками. Нине Ивановне почему-то стало жаль его: то ли потому, что его могли убить там, куда он шёл, то ли оттого, что ей хотелось ещё поговорить с ним о Макарове. Но остановить Мокина она не решилась.

Вскоре прибыли от станции первые раненые.

— Ранило нас у насыпи, вон у тех домиков, куда танки подходят, видите? — рассказывал высокий узколицый автоматчик, прикуривая от спички Назарова. — Не поверишь, Назарыч, как переправился на эту сторону, и закурить некогда было… Ну, из орудий немец бьёт крепко, однако наши идут хорошо, задержки не должно быть. Обойдут, ежели фриц заупрямится, артиллерией да танками раздавят. Там водокачка стояла, так её штурмовщики с одного захода свалили, сам видал.

— Раненых-то много? — допытывалась Нина Ивановна.

— Да нет, откуда же много? Вот только нас двоих пометило, да вон третьего ещё несут. Черепанов это, Кузьма Иванович.

Нина Ивановна отправилась ему навстречу. Ещё издали заметила запятнанную кровью, безвольно свисавшую с плащпалатки голову Черепанова. Бойцы, нёсшие раненого, заметив врача, опустили Кузьму Ефимовича на землю, устало присели рядом.

— Что, братцы, далеко ещё до реки? — очнувшись, спросил Черепанов и приподнялся на локте.

— Донесли до места, Кузьма, не беспокойся. Вон доктор сюда идёт, видишь?

— Ну? Спасибо вам, товарищи, вовек не забуду, как от смерти выручили.

— Какой может быть разговор! — махнул рукой один из носильщиков. — Не мы — другие донесли бы.

Нину Ивановну Черепанов встретил смущённой улыбкой, словно извиняясь перед ней за свою беспомощность.

— Как же так, Кузьма Ефимович? Вот уж не ожидала. Тебя ведь неистребимым пулемётчиком звали, помнишь? — Пальцы Нины Ивановны быстро и осторожно ощупывали его правую ногу.

— Я и есть неистребимый, — полушутя-полусерьёзно сказал Черепанов. — Уж как они хотели меня ухлопать, а не вышло. И не выйдет, доктор. Вот вернусь, ещё не такого огонька давать буду. Похлеще!

— Придётся тебе шину накладывать, — вздохнула Нина Ивановна. — Ты уж потерпи, я тихонько.

У него был перелом бедра и несколько осколков в голени. Кровь на виске была чужая.

— С Девяткиным вместе в яму хоронились, обоих и накрыло, — пояснил он.

Около двух километров Черепанова несли на плащпалатке, и Нина Ивановна только удивлялась, что он до сих пор сохранил и бодрость и былое спокойствие.

— Что ж, шину, так шину, вам видней, — говорил он, не переставая улыбаться. — Лишь бы толк был. А где же земляк мой, Назаров-то? На той стороне, что ли?

Назаров, позабыв об одышке, уже бежал по склону, спотыкаясь и размахивая руками. Даже возвращавшиеся на бреющем полёте штурмовики не могли привлечь его внимания. А ведь в другое время Назаров непременно проводил бы их отечески-восхищённым взглядом: его единственный сын был лётчиком.

Черепанов, после наложения шины почувствовавший сильную слабость, уже не улыбался и не пытался приподняться на локте. Уходивших в роту бойцов он просил:

— Пашке передайте — пусть бережёт пулемёт, как самого себя. Вернусь — всыплю ему, ежели что… Эх, не во-время меня подкосило, не во-время! — с горечью вырвалось у него.

Назаров подал ему пить, сочувственно сказал:

— На войне время не выберешь, Кузьма. Когда бы ни ранило, всё будет не во-время. Такая уж судьба солдатская. А ты не горюй, выздоровеешь, может, ещё догонишь нас. Пулемёт твой целый будет, я Дягилеву твои слова передам, да ещё от себя кое-что прибавлю. Не думай, я в прошлую войну тоже при пулемёте находился, дело знакомое. Найду, что сказать.

Потом он убежал за повозкой, и Нина Ивановна, видя, что Черепанов снова открыл глаза, решилась наконец, спросить.

— Как рота, Кузьма Ефимович? Макаров-то цел?

— А чего ему сделается? — усмехнулся Черепанов. — Такой-то командир и роту зря в трату не даст, и сам нигде не пропадёт, даром что отчаянный с виду. Подходим мы к станции, а комбат Макарова догнал и говорит: ворвёшься, дескать, первым — считай орден Красного Знамени за мной.

— И ворвались?

— Ворвались. Только без меня.

И Кузьма Ефимович опять закрыл глаза. Через минуту он спросил:

— Как думаете, доктор, скоро я на ноги встану? С точки зрения медицины, а?

— Право, трудно сейчас сказать. Во всяком случае, через полгода наверняка ходить будешь.

— Ну, нет, это для меня срок неподходящий. Раньше встану, — твёрдо произнёс Черепанов. — Мне, доктор, к шапочному разбору неинтересно являться. Мне ещё до неметчины хочется дойти, там бы я с них, живодёров, за всё спросил. И спрошу, вот увидите. Через три месяца в батальон вернусь.

— Вернётесь — вам все будут рады, — улыбнулась Нина Ивановна.

Тарахтя и позванивая колёсами, подкатила повозка. Черепанов, морщась, сам перевалился на поставленные носилки, уже с повозки сказал Назарову:

— Будь здоров, Егор, пиши о своей службе. Адрес я скоро пришлю. Может, из дому будет какая весточка, сообщи.

— Сообщу, Кузьма. И ты сообщай, ежели что получишь. Прощай пока.

— Счастливо оставаться…

*

Неудержимым весенним разливом двигался на запад фронт. Оставались позади нескончаемые квадраты неубранных хлебов, нескошенные луга, расцвеченные белой ромашкой и жёлтыми кругами «куриной слепоты», ожившие после двухлетней оккупации хутора и деревни, отягощенные плодами яблоневые и вишнёвые сады.

Дни, несмотря на близость осени, стояли на редкость жаркие, ночи — душные и тёмные. Над бесчисленными дорогами, по которым шли войска, даже и ночью не опадала тёплая удушливая пыль, ибо и по ночам не прекращалось невиданное движение тысяч людей, машин, орудий, танков. В полдень пыль затмевала солнце, лучи его не в силах были пробиться к земле сквозь густые клубящиеся жёлтые тучи.

Многие деревни, благодаря быстрому наступлению, не были затронуты ни огнём, ни шальным снарядом, и жители с раннего утра стояли у околицы, встречая своих освободителей. И надо было видеть, с каким искренним радушием и благодарностью угощали счастливые женщины запылённых бойцов, делавших короткий привал возле какого-нибудь колодца! Напившись, бойцы едва успевали отвечать на многочисленные вопросы: о войне, конец которой уже совсем казался близок, о сыновьях, наступавших где-то в стороне от родных мест, о Сталине, шедшем, по слову одной пожилой колхозницы, впереди наших войск и ведущем их по прямой дороге на Берлин. «Ты сама его видела, мать?» — спросил кто-то, и колхозница, вздохнув, ответила: «Мне-то не пришлось, сынок, он ночью мимо нас проехал, а видели его верные люди, партизаны наши, которые деревню от германского пожара уберегли».

Но там, где немцам удавалось зацепиться, от деревень оставались лишь пепел и трупы. Дрались за перекрёстки, за высотки, за водные рубежи, за каждую улицу и дом. И тогда на месте боя поднималась уже не пыль, а земля, чёрная, пахнущая порохом и тротилом… Сбив противника, люди устремлялись дальше. За неделю непрерывного марша и коротких ожесточённых схваток Лариса почти не смыкала глаз, даже переобуться удавалось не на всякой стоянке. Впрочем, в те горячие дни все спали урывками — в дороге, когда роты совершали марш на машинах, перед обедом, пока повара доваривали кашу, перед боем, ожидая сигнала к атаке. К этому привыкли, и никому не приходило в голову жаловаться на усталость. Напротив, чем меньше было остановок, тем бодрее выглядели бойцы. Как видно, каждый пройденный километр не убавлял, а прибавлял им новые силы. И всё-таки многим ещё казалось, что продвигаются они медленнее, чем могли бы; радостные вести с других фронтов окрыляли людей, наполняя их поистине неиссякаемой энергией.

Как-то довелось батальону Привалова остановиться на берегу озера. Подъехали кухни, возле них тотчас столпились бойцы. Многие, прежде чем пообедать, побежали к озеру, на ходу стягивая с себя пропотевшие гимнастёрки. Прибрежный луг наполнился обычной сутолокой короткого привала, смехом и шутками перебивающих друг друга голосов.

Лариса, решив также сначала выкупаться, а уж потом с аппетитом поесть, быстро пошла вдоль берега, за низкорослой корявой ветлой разделась и осторожно, словно боясь, что разучилась плавать, окунулась в прозрачную воду. И когда поплыла, легко и уверенно взмахивая руками, чувствуя во всём теле прежнюю силу и ловкость, засмеялась озорно и счастливо, как уже давно не смеялась. «Как хорошо! — думала она, повернувшись лицом к солнцу. — Будто гора с плеч свалилась, а я-то думала, что нисколько не устала. А ну-ка, доплыву я до середины или не доплыву?». Она доплыла до середины озера, вернулась, опять поплыла, но, вспомнив, что сюда могут прийти мужчины, торопливо выбралась на берег и оделась. Однако сразу возвращаться к кухням не хотелось. Она медленно пошла по траве, наклоняясь за ромашками и машинально обрывая с них лепестки. С озера доносились весёлые крики, хохот, звучный плеск. Где-то за озером приглушённо погромыхивали орудия.

«Хорошо, — повторила она понравившееся ей слово. — Наступление продолжается. Сколько мы уже прошли? Ой, много! Но главное даже не в этом. Главное в том, что теперь мы уже не остановимся до конца».

Белые лепестки густо облепили гимнастёрку. Лариса отряхнула их, сорвала новый цветок и медленно, словно боясь ошибиться, начала сосчитывать каждый лепесток, приговаривая вполголоса: «Любит… не любит… к чорту пошлёт…». Не кончив считать, тряхнув головой, улыбнулась: «Смешно, в самом деле! Как будто цветок может знать, что у человека на сердце. Как посмеялся бы Привалов, узнай он, что я гадала на него!».

Лариса искренне удивилась внезапному обороту своих мыслей. До сих пор она думала о Привалове не иначе как с уважением и признательностью за помощь, которую он оказывал ей, как комсоргу.

Он был с ней попрежнему сдержан, даже суховат, особенно когда они оставались наедине. Однако эта сдержанность не смущала Ларису, ибо она видела по его глазам, что он ждёт только момента, чтобы заговорить с ней о себе. Она и желала и в то же время почему-то боялась такого разговора. И вот сегодня, неожиданно для себя, Лариса подумала о том, что Привалов мог бы полюбить её. Правда, она до сих пор не знала его прошлого, да и теперь ей не удалось ещё изучить Привалова так, как хотелось бы, несмотря на постоянную близость к нему. И, как только она попробовала связно припомнить все события этих дней, целый рой сомнений тут же охватил её… Давно ли он смотрел на Ларису с неприязнью и недоверием? Всё ли она сделала, чтобы полностью устранить ту черту официальности, которая установилась между ними с первого дня? Быть может, Привалов всё ещё думает, что она белоручка?..

Она задавала себе десятки подобных вопросов, и всё-таки хорошее настроение не покидало её. Купанье освежило Ларису, мысли о Привалове, несмотря на всю их неопределённость, наполнили её ощущением тихой, но глубокой радости. Что бы ни случилось в будущем, одно было несомненно: Привалов всегда будет рядом, и она каждый день может видеть его.

*

Сентябрьская ночь застала батальон на окраине большого, ещё вчера многолюдного и оживлённого, а теперь разрушенного и полусожжённого местечка. Полдня батальон вёл уличный бой, к вечеру немцы из местечка были выбиты, но дальнейшее продвижение сорвалось. Сопротивление противника усилилось. Немцы, очевидно, подбросили свежие части. На соседних участках наступление также затормозилось. Внеочередная разведсводка ясно давала понять, что немцы готовятся, а может быть уже готовы к контрудару.

Привалов, опираясь о кривой берёзовый сук, выпрыгнул из окопа, негромко сказал Кожевникову:

— Что-то уж больно глубоко в землю врываемся, как бы в самом деле не пришлось тут застрять. Как думаешь, Фёдор Фёдорович?

— Думаю, что застревать нам не из-за чего, а лишняя предосторожность никогда не мешает. — также негромко ответил тот. — Да и люди в глубоких окопах переспят спокойнее.