— Ларочка, — тихонько позвала Нина Ивановна. — Разве ты тоже идёшь с Овсюком?

— Да, конечно. В группе половина бойцов — комсомольцы, я обязана пойти.

— И ты… не боишься? — не то удивляясь, не то проверяя, спросила Нина Ивановна.

— Что значит бояться? — с досадой, которую хотела и не могла скрыть, сказала Лариса. — Ведь переправляться всё равно надо. А раз надо, о какой боязни может идти речь? Мне, Нина, теперь нельзя бояться. Только что я призывала бойцов быть храбрыми, говорила им о долге и чести, — как я могу не пойти с ними? А если я пойду, и люди заметят, что я боюсь, — разве в следующий раз они поверят моим словам? Ни за что не поверят. Когда люди перестают тебе верить, это и есть самое страшное. Скажи, что бы ты подумала обо мне, если бы я говорила одно, а поступала по-другому? Ведь тоже перестала бы верить, правда?

— Ну да… Только, знаешь, я тебе во всём верю, — серьёзно проговорила Нина Ивановна. — Мне даже кажется, что я тебе верю больше, чем себе самой. И люди тебе верят, я заметила. Ты сильная, Ларочка, намного сильнее меня, честное слово. Я, наверно, очень бы испугалась, если бы мне пришлось первой переправляться на тот берег. Может, и совсем отказалась бы.

— А ты очень хочешь, чтобы война поскорее кончилась? — улыбнулась Лариса.

— Очень!

— Значит, и на тот берег пошла бы, если бы потребовалось. Знаешь, когда отбирали людей в группу, многие обижались, почему не всех берут. А ты думаешь, они не знают, что, может быть, большинству избранных суждено погибнуть? Отлично знают. Но бойцы знают и другое — погибнут они, зато уберегут завтра батальон и всю бригаду от лишних жертв.

— Я это понимаю, Ларочка, а всё-таки страшно. Наверно, я от природы такая трусиха, да?

— Вот и неправда. Не от природы, а от человека всё зависит. Да ведь я слышала, как ты с ранеными возишься. Вовсе ты не трусиха, раз своё дело с душой делаешь. Ну, а если случится такая минута, когда очень страшно станет, ты всё-таки о своём страхе никому не говори. Сама постарайся его перебороть.

— Знаешь, Ларочка, когда работы много, тогда я не боюсь, просто времени нет бояться. Даже о Васе забываю думать… Хуже всего в самом начале боя. Раненых ещё нет, кругом стрельба, а ты сидишь, ждёшь вестей, и тебе нельзя никуда уйти, и не знаешь, кого принесут первым, — вот тогда страшно. Но я никому об этом не говорю. Тебе только…

*

Несколько батарей, расположенных справа и слева от места переправы, вели стрельбу главным образом по району железнодорожного моста и дальше вниз по течению.

Немцы активно отвечали.

Пользуясь шумом, Овсюк в два приёма переправил свою группу на ту сторону. Вопреки ожиданиям, немцы не только не помешали ему высадиться, но и вообще ничего не заметили.

Настроение Овсюка повышалось с каждой минутой. Избежав боя за берег, ему удалось сберечь время и силы для главного — захвата высотки. Теперь у Овсюка были все шансы обеспечить внезапность нападения, а внезапность в ночное время — половина успеха. «Макаров смог бы, а Овсюк не сможет? Ну, это ещё мы посмотрим!» — весело думал он, взбираясь по крутому склону. Хотя берег был высок и обрывист, люди быстро и бесшумно выбрались наверх. Здесь густая трава скрыла их от предательского света ракет. Овсюк неохотно лёг на живот, — ползать он не любил, мучила одышка. Всё-таки пришлось лечь и ползти, ибо ракеты то и дело вспыхивали чуть ли не над головой. Высотка отчётливо вырисовывалась на фоне звёздного неба. Скоро должна быть проволока. И тут Овсюк решил, что артподготовка ему не нужна. В самом деле, массированный огонь на узком участке неизбежно встревожит немцев, атака может сорваться. Напротив, бесшумный и дерзкий налёт хорошо вооружённых и смелых бойцов наверняка принесёт победу. А когда высотка будет захвачена, Овсюк тотчас же вызовет заградогонь — и выстоит до конца.

Да, это, пожалуй, правильное решение. Сейчас всё зависит от него самого и от людей, которые шли за ним. В людях Овсюк был уверен, в себе — тоже. Удачная переправа окрылила его. Значит, главное теперь — атака. Стремительный рывок, короткая очередь, граната в окоп, верный удар прикладом — и дело сделано. А если нет? Овсюк прекрасно понимал, что в случае неудачи вся ответственность ляжет на него, но отказаться от своего решения не хотел. Впервые за много времени он решался на риск твёрдо и бесповоротно, ибо чувствовал, что малейшее сомнение может погубить всё. Да и кто знает, когда ещё выпадет такой удобный случай? Глупо было бы не рисковать, раз обстоятельства складываются в его пользу. Ночь тёмная, высотка рядом, немцы, как видно, всё ещё ни, о чём не догадывались…

Привалов, держа карту на коленях и до боли в глазах вглядываясь в противоположный берег, тщетно ждал от Овсюка условленного сигнала. Макаров, сидевший у самой воды рядом с комбатом, нетерпеливо покусывал губы. Когда вышли все сроки и, стало ясно, что сигнала не будет, Привалов свернул карту и, сцепив за спиной пальцы, молча пошёл вдоль берега. Макаров, которому уже давно хотелось высказаться, посмотрел сначала на широкую спину комбата, затем на часы и решил подождать ещё три минуты. «Люди готовы, лодки под рукой — через полчаса я буду там», — рассчитал он.

Вдруг на той стороне враз вспыхнуло пять или шесть ракет (они взлетели беспорядочно, как искры из разворошённого костра), стало светло, как днём. И тотчас же открылась стрельба, страшная стрельба в упор, издали кажущаяся бестолковой, чуть ли не панической.

Потом донеслись взрывы гранат, многократно ослабленные, похожие на звук разбитого яйца. Светящиеся трассы пуль, причудливо переплетаясь, сверлили темноту во всех направлениях. Минут через пять взорвалось несколько мин, затем на какой-то миг всё затихло.

И вдруг ярко загорелась одна единственная красная ракета.

— Ага. Овсюк просит заградогонь! — крикнул Макаров и побежал к своей роте.

Привалов немедленно связался по телефону с артиллеристами.

Вскоре на берег пришли Сумароков с Курочкиным и Кожевников.

— Пора, Николай Владимирович? — спросил парторг и, не дождавшись ответа, принялся сталкивать на воду лодку.

— Подождите, Фёдор Фёдорович! — крикнул Привалов. — Надо ещё связаться с Овсюком, узнать, сможет ли он продержаться.

— А вот я сейчас перееду и скажу Овсюку, что бригада начала переправу. Тогда он не только устоит, а ещё вперёд двинется, вот увидите, — уверенно отозвался Фёдор Фёдорович.

Немцы, почуяв недоброе, ожесточённо обстреливали и берег, и лес, и скрытую в темноте гладь реки. Снаряды всё чаще вздымали водяные столбы, обдавая брызгами суетившихся на отмели, бойцов. Близился рассвет. Овсюк стойко выдерживал и огонь, и следовавшие одна за другой контратаки. Немцы били по высотке сначала минами, потом ввязались и орудия. Трижды пытались гитлеровцы сбросить группу в реку и трижды откатывались назад, не выдержав гранатного и рукопашного боя. А через час им уже вообще стало не до Овсюка, и Овсюк немедленно перешёл в наступление…

Переправа началась одновременно в трёх местах. Немного левее переправлялся соседний батальон, и ещё левее батальон. Предполагалось, что уже через час мотопехота расширит плацдарм до трёх километров по фронту. Важно было успеть перебросить танки до появления вражеской авиации, и танкисты торопились. Но рассвет приближался неумолимо быстро.

Едва успев отплыть, два плота с боеприпасами перевернулись. Три лодки разбило на втором рейсе. Большинство, побросав сапоги и оружие на плотики, перебиралось вплавь, молодёжь азартно соревновалась — «кто быстрее». Высокий правый берег скоро заполнился людьми.

Привалов переехал со второй ротой. Удачное начало операции ободрило его. Впереди был желанный простор, та самая Белорусская земля, о которой Привалов мечтал ещё зимой. Вот оно, возмездие! Ещё недавно эта река казалась и далёкой, и неприступной, а сейчас уже кажется, что перешагнуть её было легко и просто. Сколько ещё таких рек на пути? Сколько рубежей?

«А сколько уже пройдено! — с гордостью вспоминал комбат. — Пройдём и остальные».

Привалов невольно оглянулся. Огромный красный диск солнца только что поднялся над лесом. Яркий свет с востока заливал всё вокруг и ласково согревал людей, вылезших из воды. Лодка, зашуршав дном о гальку, ткнулась носом в берег. На скупой зелени обрыва сверкали под пронизывающими лучами капельки росы. По стволу противотанковой пушки, которую снимали с плота, шаловливо бегал солнечный зайчик. Вверх — по обрыву — взвод за взводом поднимались роты.

*

Сумароков некоторое время оставался на левом берегу, руководя переправой. Узнав, что батальон двинулся к станции, начальник штаба вызвал Нину Ивановну.

— На высотке Овсюк оставил раненых. Переправляйтесь, доктор, туда, окажите им помощь и организуйте эвакуацию. Лодки я вам достану, а повозку пришлёт помпохоз.

— Только, пожалуйста, поторопите Мокина, без повозки будет трудно доставлять раненых к лодкам, — попросила Нина Ивановна.

— Хорошо.

Нина Ивановна переехала на первом попавшемся плоту. Пожилой, страдающий одышкой санитар Назаров нёс носилки и полмешка перевязочного материала. Едва поспевая за лёгкой в ходьбе Ниной Ивановной, Назаров всю дорогу ворчал, кашлял и сердито отплёвывался. Однако отстать и перекурить, чтобы унять кашель, не решился. Хотя Нина Ивановна и слыла добрым доктором, Назаров знал, что во время работы она бывает строгой и требовательной.

Теперь по берегу немцы стреляли редко. Бой, удаляясь, шёл где-то на подступах к станции и вдоль насыпи. Вот и высотка, за которую дрались ночью, — почерневшая от воронок, с раскиданной и спутанной проволокой, с обвалившимися, полузасыпанными окопами, Вершина всё ещё дымится, словно неведомый ночной путник разложил на привале костёр да так и ушёл, забыв потушить. Людей не видно, лишь убитый боец лежит на бруствере лицом к солнцу, свесив усталые ноги в окоп. Немного повыше, запутавшись в проволоке, сжавшись в комок и закрыв грязными ладонями лицо, валялся немец. Нина Ивановна, мельком взглянув на него, брезгливо подумала: «Как вор, которого поймали на месте преступления. Даже хуже».

С высотки хорошо были видны восточный берег, оживлённый и многолюдный, и река, по которой всё ещё плыли плоты и лодки (лодок стало гораздо больше, чем в начале переправы). Вдоль опушки выстроилась колонна танков. Один из них уже взобрался на паром. Маленький катерок отчаянно крутился на взбудораженной винтом воде, стараясь поставить грузный паром против течения. Люди в комбинезонах стояли возле своих машин, ожидая очереди.

А на западе — зелёная неоглядная степь, белые домики станции, казавшиеся отсюда игрушечными, блестящие ниточки рельсов, бегущие по высокой насыпи, редкий кустарник по обеим сторонам её. За насыпью, у пристанционных построек, на фоне скошенных трав и жёлтой ржаной стерни — почти точечные перебегающие фигурки людей, частые фонтаны взрывов, и над всем этим — голубое, чистое, сияющее небо.

Нина Ивановна не сразу разыскала блиндаж, где лежали раненые. И не удивительно: дверь блиндажа оказалась наполовину засыпанной песком, бревенчатый накат сверху был изрядно разворочен и отнюдь не напоминал крыши. Пришлось Назарову браться за лопату и расчищать вход. Нина Ивановна, услышав за дверью стон, отбрасывала песок руками.

Наконец, дверь подалась, и Назаров, отдуваясь, распахнул её до отказа.

К удивлению Нины Ивановны, ожидавшей услышать многочисленные жалобы и просьбы о помощи, раненые закидали её нетерпеливыми вопросами:

— Далеко ушли наши, доктор?

— Станцию не взяли ещё?

— Старшину нашего не встречали?

— Мост, случайно, не навели? Хотя бы кухню, что ли, сюда перебросили.

— Да, горяченького перекусить не мешало бы.

— Скажите, как там комсорг? С нашей ротой воюет, или опять во вторую ушла?

Улыбаясь и укладывая поудобнее тех, кто нуждался в покое, Нина Ивановна едва успевала отвечать: Раненые все уже были перевязаны, ей оставалось лишь поправить повязки и позаботиться о скорейшей эвакуации. Трое были с переломами, однако чувствовали себя бодро, а один из них, Герасименко, улыбаясь, рассказывал:

— Поспали мы тут на славу, товарищ доктор. Мабуть, целый час проспали. Даже совестно теперь: товарищи воюют, а мы за них отсыпаемся.

— Он бы ещё спал, да испугался, что про нас забыли, кричать принялся, — сказал сосед, лежавший на аккуратно разостланном одеяле.

— Да я не кричал, я пел, — рассмеялся Герасименко.

Тем временем Назаров вывесил над блиндажом флажок с красным крестом и принёс речной воды. Напившись, легко раненые тотчас же выбрались наружу — подышать свежим воздухом, согреться на солнце и посмотреть, что творится кругом. Ведь они дрались здесь ночью и даже не представляли, как выглядит их высотка днём. Но рассмотреть её как следует так и не удалось: в небе появились самолёты, и кто-то зло и удивлённо воскликнул:

— «Юнкерсы!».

— Чорт с ними, — сказал Герасименко. — Доктор, помогите выползти на порог. Поглядим, как их сбивать будут.

Самолётов насчитали девять. Как видно, их целью были танки, всё ещё стоявшие на лесной опушке. Однако сбросить бомбы немцам помешали наши истребители. Раненые с восхищением следили, как быстро и ловко раскололи «ястребки» строй бомбардировщиков, разметали их во все стороны, очистив небо над переправой. Танки, чувствуя надёжное прикрытие сверху, не только не пытались скрыться в лесу, но даже и переправу не подумали прервать. Маленький, выкрашенный сероватой краской катерок невозмутимо тянул огромный паром — третий по счёту.

— Ну, как, сбили? — спросил Герасименко, только что выползший за порог.

— Собьёшь их! — весело ответил круглоголовый, с оспинами на лице, боец. — Они, брат, учёные теперь стали, фрицы. Я ещё сосчитать не успел, сколько их прилетело, а их уж и след простыл.

— И не догнали наши? — удивился Герасименко.

— Догонят ещё. Палочку наверняка сшибут.

Уложив Герасименко на траву, Нина Ивановна спустилась к берегу, надеясь встретить помпохоза с повозкой. И правда, у подножья высотки пня увидела она потного, запыхавшегося, с непокрытой головой, вымокшего до пояса. Пара крупных артиллерийских лошадей бодро пофыркивала ему в спину, блестя мокрой тёмно-коричневой шерстью.