— Хорошо, Фёдор Фёдорович, подберу.

— В каком состоянии отправлен Чечулин? — поднял от карты голову Привалов.

— В хорошем состоянии, товарищ капитан. Но ему всё-таки потребуется операция.

— Вы помните Чечулина, майор? — обратился Привалов к Соболеву. — Вот ему я поручил бы задуманное дело без всяких оговорок. Вернётся из госпиталя, я и роту не побоюсь Чечулину доверить… Да, приятно всё-таки видеть, как люди растут буквально на глазах. Смотришь на них и начинаешь верить, что и сам ты уже не тот, каким был вчера, месяц назад.

— Ещё бы! — громко рассмеялся Соболев, заметно полнеющий великан, затянутый в ремни, но с широко распахнутым воротом гимнастёрки; голубые навыкате глаза его добродушно и лукаво блеснули. — Растем, Привалов, растём! Но имей в виду, ежели не перешагнём завтра реку — грош цена нашему росту, понимаешь?

— Перешагнём, Пётр Кузьмич, не волнуйся, — заверил Привалов. — В принципе комбриг согласен с моим планом. Детали уточним на совещании… Нельзя же в самом деле начинать переправу основных сил, не имея на той стороне хотя бы маленького плацдарма. Раз мы не могли приобрести его с хода, то сделаем это сейчас, ночью. Людей я уже подобрал.

— А эта твоя диверсия не выдаст врагу наши планы? — спросил Соболев. — Место переправы, например?

— Нисколько. Ведь наши соседи уже побывали на том берегу, а кое-где ещё и сейчас удерживают «пятачки». Немцы достаточно дезориентированы, а наш внезапный налёт лишь усилит панику. Да, кроме того, они уверены, что переправа начнётся в районе железнодорожного моста, а не здесь.

— Да, ширина реки там небольшая, и берег пологий, — согласился Соболев. — Ну, а где именно ты предполагаешь атаковать?

— Комбриг уже наметил объект. — Привалов склонился над картой. — Видишь вот эту высоту? Она почти у самого берега, но может прикрывать своим огнём и мост. Короткий артиллерийский налёт поможет нашей группе незаметно подойти к высоте вплотную. В основном, конечно, всё будет зависеть от самих атакующих. Как только высота станет нашей, мы начнём переправу.

— Ясно. Но тут потребуются точный расчёт и смелые люди, — сказал Соболев, обмахивая фуражкой вспотевшее лицо. — Такие задачи обычно возлагаются на специальные разведывательные партии.

— Неважно, пусть и моя группа называется разведывательной, — улыбнулся Привалов. — Пусть это будет разведка боем, если хочешь. Для меня важно одно — чтобы высота ещё до рассвета стала нашей. Тогда мы переправим бригаду без лишних потерь и, вероятно без особых затруднений прорвёмся к станции. Учти, до неё не менее трёх километров.

— Я поговорю с комбригом, может быть, он и мне разрешит участвовать в вылазке, — с загоревшимися глазами сказал Соболев.

— По-моему, хватит одной группы, — сказал Привалов.

— Это отчаянное дело, я всё-таки буду просить комбрига.

Привалов, не отвечая, пожал плечами. Фёдор Фёдорович с трудом раскрыл смыкавшиеся от усталости веки, посмотрел на часы, встал.

— Вам пора к комбригу, товарищи начальство. Я, Николай Владимирович, в третью роту схожу. Если полковник примет наш план, позвоните сразу, я буду у Овсюка.

— Обязательно позвоню. Впрочем, я скоро вернусь. Проверьте там, Фёдор Фёдорович, готовность группы. Пусть Овсюк подтаскивает лодки к воде. Да, увидите начальника связи, спросите, как он думает держать связь с тем берегом.

Кожевников молча кивнул головой и первый вышел из землянки. Лесной воздух приятно освежил лицо, сон сразу пропал. Ракеты освещали просеку. Обстрел как будто начинал стихать.

«Обязательно надо после совещания часок поспать и комбата заставить лечь. Иначе плохие завтра из нас будут вояки, — думал Фёдор Фёдорович, хотя отлично знал, что заставить комбата лечь никак не удастся, а о себе и говорить нечего — множество дел ждало обоих. — Значит, решено — за реку пойдёт Овсюк. Люди подобраны один к одному. Справится. Самолюбие поможет Овсюку справиться. Привалов же ясно сказал ему: ежели не надеешься на себя — откажись, пошлем Макарова. Несомненно, Овсюка это задело. Что ж, при его хладнокровии ему полезно иногда погорячиться. А народ с ним пойдёт надёжный, половина — комсомольцы. Да еще пять коммунистов. С ними да не справиться? Уж их-то я знаю, каждый двоих стоит… Да, беспокойная сегодня ночка выпала. Надо постараться, чтобы она была удачной А Потаповой тоже, наверно, уснуть не придется, времени-то мало осталось. Ну, эта выдержит. Посмотришь на неё — и не догадаешься, что новичок. А ведь всего один бой прошла. Зато какой бой! Выходит, на своём месте она оказалась, зря Привалов сомневался. Да и как же иначе? По-моему, партийный человек на любом месте себя покажет, ежели он по-настоящему партийный, а не на словах только. В том-то и суть».

По-просеке шёл человек. Фёдор Фёдорович напряг зрение и замедлил шаги. Третья рота была недалеко наверно, кто-то из бойцов ходил за водой на реку. Нет, идёт прямо сюда.

— Потапова! — окликнул Фёдор Федорович, узнав комсорга. — Вы куда?

— Фу, напугали-то как! — рассмеялась Лариса, подходя вплотную. — В штаб иду, товарищ капитан, там у меня папки с делами хранятся.

— Гм… Зачем они вам понадобились, папки? — удивился парторг.

— А вот, — тряхнула она белевшими в темноте листками. — Положить надо, или лучше с собой взять, как, по-вашему?

— Что это?

— Заявления о приёме в комсомол, — не скрывая радости, ответила девушка. — После собрания ребята написали.

— Сколько?

— Семь человек.

— Очень хорошо. Они все из этой группы? Фамилии запомнили? Смотрите, не забудьте. Завтра понаблюдайте, как новые комсомольцы воевать будут, — лучшей рекомендации не найдёте. А заявления оставьте пока в штабе, так-то надёжнее. Это же ценнейшие документы, Лариса Михайловна… Значит, собрание вы успели-таки провести?

— И да, и нет, — смущённо ответила Лариса. — Собрания, как такового, не было, просто собрались все, кто на ту сторону ночью отправляется, и побеседовали.

— Значит, и протокола не было? — улыбнулся Кожевников.

— Не было, — вздохнула Лариса.

— И не надо, — весело сказал он. — Ну, и о чём же вы беседовали?

— Обо всём. Я сначала только послушать хотела, а потом и мне пришлось кое-что рассказать. На вопросы отвечала. И каких только вопросов не было! Сейчас вот иду и думаю — правильно ли я отвечала, не ошиблась ли в чём…

— Надо полагать, правильно отвечали, раз заявлений столько несёте, — успокоил её Фёдор Фёдорович. — А интересно всё-таки, о чём же вас спрашивали?

— Я же говорю — обо всём. Даже философию затронули. Вот, например, спрашивают, в чём смысл жизни? Я, знаете, сперва растерялась немного. Понимать-то я понимаю, для чего живу, а словами выразить не могу. Всё-таки рассказала, как умела, но боюсь — не упустила ли чего. А как, по-вашему, Фёдор Фёдорович, в чём же смысл жизни? Бойцы по-разному этот вопрос толкуют. Один говорит — в борьбе с фашистами, другой — чтобы всем жить зажиточно, а третий заявляет: дескать, смысл жизни в любви.

— Ишь, ты! — усмехнулся парторг. — Выходит, его полюбили, он полюбил — и на этом успокоился? А дальше что? Нет, интересно, что же вы ему ответили?

— Ну, я сказала, что жизнь это борьба, борьба за то, чтобы не было на земле слёз и горя, и что счастье ведь не только в любви, но и в труде, в служение правде, во всём, что создано нашими руками и что предстоит ещё создать. И ещё сказала, что любовь та хороша, которая помогает этой борьбе, а не мешает ей. Это и есть настоящая любовь. Что, вы не согласны?

— Нет, почему же? Согласен, — кивнул Фёдор Фёдорович. — По-моему, вы правильно ответили. Любовь к родине, например, и есть такая любовь, которая помогает нашей борьбе за светлое будущее всех трудящихся. Вот эти заявления как раз и являются наиболее ярким выражением этой любви. Мне кажется, бойцы неплохо понимают, в чём смысл жизни, Лариса Михайловна. Значит, группа готова?

— Вполне, товарищ капитан, — уверенно произнесла она. — Бойцы ждут только сигнала. Я решила также пойти с Овсюком.

— Если таково ваше желание, возражать считаю нецелесообразным, — сказал парторг. — Идите. Задание Овсюку поручено ответственное, не выполнить его нельзя. На комсомольцев мы надеемся, а если с ними будет ещё и комсорг — тем более. Коммунисты вам помогут.

— Спасибо, Фёдор Фёдорович. Побегу скорей в штаб, а то как бы не опоздать.

— Не опоздаете, я позвоню. А впрочем — бегите, я совсем забыл, что вас там Нина Ивановна ждёт — не дождётся. Соскучилась, видать.

— А я, думаете, не соскучилась? Ещё как! — рассмеялась Лариса. — Ну, бегу.

*

Нина Ивановна с трудом очнулась от дремоты. В землянке никого не было, лишь у входа, обхватив рукой аппарат, с закрытыми глазами сидел телефонист. Что, если позвонить Макарову? Он, наверно, не спит и, конечно, в первую минуту обрадуется её голосу, а затем произойдёт то же самое, что всегда происходило в таких случаях: Макаров рассердится. Нина Ивановна знала заранее, что он скажет. Зачем она пришла в штаб? Давно, мол, пора спать, а не ходить по лесу, когда кругом рвутся снаряды. В любой момент могут появиться раненые, а врач бегает бог знает где… Нина Ивановна, улыбнулась. Нет, не стоит ему звонить, и идти тоже, незачем, пусть Василий занимается своим делом. Пусть думает, что она спит. Интересно, знает ли он о ночной вылазке? Ну, разумеется, знает и наверняка расстроен: почему посылают не его. Бесшабашный… Когда он угомонится? Ни одной минуты нельзя быть спокойной за него. Вечное ожидание несчастья, когда счастье измерялось для неё короткими часами редких встреч. Постоянный гнёт тяжёлых предчувствий, когда так хочется покоя и радости. Проклятые немцы! Неужели они не понимают, что их всё равно разобьют? Макаров в последнее время частенько говорил: «Потерпи, Нинусь, уже недолго осталось». А ведь она никогда не жаловалась и не пожалуется, какие бы предчувствия ни томили её. Да и кому теперь легко? У каждого есть свои заботы, свои радости и заветные желания, своя любовь. И ещё неизвестно, что лучше: быть ли вместе с любимым и ежедневно тревожиться о нём, или где-нибудь в тылу с надеждой и страхом ожидать писем с фронта? А вот Лариса сказала вчера, что ей и писем ждать не от кого. Нина Ивановна сначала усомнилась, а потом поверила — столько печали и раздумья было тогда в глазах. Ларисы. Такие глаза не лгут. Но ведь это ужасно… А посмотришь на Потапову — и не подумаешь, что ей тяжело. Лицо спокойное, говорит всегда весело. С ней даже и помолчать приятно, так и кажется, что она всё до капельки о тебе знает и расспрашивает только потому, что этого хочет сама Нина Ивановна…

За дверью послышался шорох. Нина Ивановна вскочила и, не дав Ларисе войти, увлекла её на свежий воздух.

Они обнялись и сели на покрытую опавшими сосновыми иглами землю, недалеко от землянки. Однако прошло немало времени, пока они, успокоившись, начали связный разговор.

— И тебе не страшно было, Ларочка? Макаров говорил, что у тебя сперва даже автомата не было. Ведь тебя сразу убить могли. Неужели не боялась?

— Конечно, боялась. Да ещё как боялась-то! — улыбнулась Лариса, вспомнив то чувство растерянности и страха, которое она пережила в первой атаке; ей было стыдно сейчас за те унизительные секунды, но умолчать о них она не могла. — Знаешь, Нина, до сих пор мне казалось, что я не струшу в бою, ну, ни капельки не струшу, а когда попала под самый огонь — испугалась. Упала на землю, себя не помня, и дрожу, а голову будто придавил кто — ни за что не поднимешь. Сколько я так лежала — не знаю, а потом вспомнила ребят, которые рядом бежали, заставила себя подняться. Поднялась, вижу — кругом наши, свои, родные, побежала с ними, даже весело стало, как «ура» закричали. И уж не о том думаю, что убить могут, а о том, чтобы от ребят не отстать, перегнать их. Ну, разве их перегонишь!.. Я теперь поняла, Нина: страшно бывает, когда человек один, а когда рядом друзья, и ты веришь им, — никакой беды не случится.

— Да ведь случается же! — с горечью сказала Нина Ивановна. — Ты подумай, сколько хороших людей погибло за войну, а ведь каждому умирать не хотелось. Помню, Трубников — уж на что смелый был человек — перед смертью одно говорил: «Жизнь, доктор, у меня вся впереди, не хочется умирать. Хоть и знаю, что не зря прожил эти годы, а ведь мог бы ещё многое сделать…». Я, Лариса, много смертей перевидала, перед смертью люди разные слова говорят, но, по-моему, каждый о том подумает, о чём Трубников сказал, правда?

— Правда, — чуть слышно произнесла Лариса. — Скажи, он дождался Привалова, да?

— Кто? Трубников?.. Нет, — вздохнула Нина Ивановна. — Комбата тоже в тот день ранило, только легко. Они, ведь, большие друзья были, хоть и спорили часто.

— О чём же они спорили?

— Да о чём придётся, я уж не помню точно. О войне, о книгах, о Николае Островском. А то ещё как начнут горьковского «Буревестника» читать — заслушаешься: «Пускай ты умер, но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!» Это место у Трубникова самое любимое было. А вот о любви они ни разу не говорили, представь себе. Может, наедине и разговаривали, но при мне и слова о любви не проронили. Так, шуточки разные… До сих пор не понимаю — почему. Ведь оба они любили, у обоих карточки девушек хранились, а вот признаться в этом почему-то стеснялись. Ну, а что тут постыдного? Разве на войне нельзя любить? Ну, скажи, разве настоящая любовь не делает жизнь красивее, полнее, дороже? Неужели они не чувствовали этого, Ларочка?

— Как я могу ответить? Привалова я узнала недавно, а Трубникова… вовсе не пришлось увидеть. — Лариса склонила голову, затем подняла её и горячо добавила: — Конечно, чувствовали, как же иначе! Все это чувствуют, если любят по-настоящему.

— Вот и я так думаю. А почему всё-таки они молчали?

Лариса не ответила. Она рада была, что темнота скрывает её лицо, иначе Нина Ивановна и без слов догадалась бы, как волнует девушку этот разговор.

Недалеко послышались шаги, и Лариса тотчас обернулась — не комбат ли? Нет, голос не его. Который теперь час? Неужели комбриг отменил ночную вылазку? Ведь люди давно готовы и ждут только сигнала.