— Всё в порядке, товарищ комсорг, — сказал Быстров хрипло. — Теперь обратно уходить надо, накроют нас тут.

Поочерёдно прикрывая друг друга, они вернулись в подвал. Быстров удивлялся, что они так дёшево отделались. Дергачёв сменил диск, но стрелять ему не пришлось — немцы куда-то скрылись. Внезапно стих и артиллерийский обстрел. Бой, очевидно, опять переместился ближе к правому флангу, откуда доносились тяжёлые взрывы. Лишь позже Лариса узнала, что немцам в это время было не до подвала. Выбитые из села, полуокружённые, они пытались, собрав оставшиеся силы в кулак, пробиться на шоссе, но теперь на их пути стоял не один взвод, а весь батальон.

*

Кретов протяжно стонал. Он лежал то на спине, то снова просил повернуть его на бок. Казалось, временами ему становилось лучше, на самом же деле он умирал тяжело и медленно.

Страдая от мысли, что Кретова уже не спасти, Лариса вторично принялась бинтовать его, хотя и понимала, что это бесполезно. Но видеть измученное, с проступившими на лбу капельками холодного пота, лицо раненого и ничего не делать было ещё хуже. Она старалась бинтовать как можно осторожнее, почти не касаясь руками воспалённого твёрдого живота, и ей, видимо, удалось не причинить Кретову дополнительной боли: он поблагодарил её взглядом, неожиданно спокойно и внятно произнёс:

— Теперь хорошо. — Помолчав, сурово, почти неприязненно спросил: — жалко вам меня?

— Ты потерпи немножко, Антон, — едва выговорил Быстров странно высоким, прерывающимся голосом. — Батальон подойдёт, мы тебя к врачу отправим, вылечишься… — Он взял в свою руку холодную ладонь друга, силясь улыбнуться, продолжал: — Мы ещё повоюем с тобой, Антон, вот увидишь. Ты слышишь меня?

— Слышу… Только мне уж не воевать, придётся тебе за двоих теперь… Черепанову скажи, чтоб не поминал лихом. Ссорился я с ним часто, помнишь?

— Помню. Он тебя любит.

— Знаю. А ты скажи…

Быстров, растирая пальцами схваченное тугой спазмой горло, уже не мог говорить, а Кретов, торопясь высказать всё, что берёг в душе как самое сокровенное, настойчиво старался примирить окружающих со своей смертью.

— Жалко, не пришлось после войны пожить. Немцев вы и без меня прикончите, а жаль, что без меня. У меня злости на них ещё много, думал до Берлина дойти, да вот… не привелось. Знаю, жалеете вы меня, сдружились. А мне, думаете, Петьку Семёнушкина не жалко? Ему ведь девятнадцати ещё не было. А воевал как! Вот и похороните меня с ним вместе.

Кретов вдруг тяжко застонал, поджимая к животу колени. Затем умолк и как-то сразу весь обмяк, только пальцы его бессильно и суетливо скребли грязный пол. Растерявшись, Быстров пытался зачем-то приподнять Кретова, говорил что-то ласковое и бессвязное, но Кретов уже не слышал и не понимал его. Через минуту он перестал дышать. Выпрямившись, Быстров неподвижно стоял над ним, видимо, всё ещё не сознавая, что Антон затих навечно. Подошёл от амбразуры Дергачёв, постоял, печальный и хмурый, молча вернулся к пулемёту, Лариса накрыла Кретова шинелью, взяла автомат, тронула за локоть Быстрова.

— Сергей, нам пора. Слышишь, немцы ещё стреляют.

Обернувшийся от окна Дергачёв негромко сообщил:

— Уже не стреляют, товарищ комсорг. Сюда комбат идёт.

*

Через минуту Лариса увидела Привалова. Он подошёл к ней, улыбаясь, затем, откинув за спину планшет, с неподдельной искренностью взял Ларису за руки.

— Чечулин мне всё рассказал. Благодарю за всё. Взвод действовал отлично.

— Да… Вот Кретов и Семёнушкин погибли.

— Знаю.

Привалов наклонился над Кретовым. Медленно вынул из кармана платок, осторожно расправил его и так же осторожно, словно боясь потревожить мёртвого, накрыл ему лицо. Он хорошо знал и любил Кретова за удаль, за весёлый нрав, за то, что с ним было пройдено немало боев и ещё больше пережито тяжёлых и радостных минут. А вот лежит Семёнушкин — его Привалов помнил меньше и теперь мысленно пожалел, что не успел узнать Семёнушкина поближе. В батальоне его как-то не замечали, а каким молодцом оказался он в бою! Сколько ещё таких героев появится завтра…

В подвал влетел возбуждённый, сияющий Курочкин. Заметив убитых, смолк на полуслове и, виновато оглядываясь, снял фуражку.

— Кухни прибыли? — поднял голову Привалов.

— Так точно, приехали. Обед уже раздают, товарищ капитан.

— Поторопите людей с обедом. Через полчаса тронемся. Потери в ротах выяснили?

— Да. Для такого боя потери небольшие, товарищ капитан. Из штаба бригады передали, что правее нас противник также отходит.

— Значит, к вечеру мы будем на переправе… Чечулина отправили в санчасть?

— Да. Но дальше он ехать не хочет, говорит, Нина Ивановна вылечит.

— Придётся ему ехать. У Нины Ивановны сейчас нет условий для длительного лечения. Макаров, наверно, у неё?

— Обедают, товарищ капитан, в санитарной машине.

— Что ж, пожалуй и нам следует перекусить. Как думаете, Лариса Михайловна?

— Если успеем — следует.

Привалов подошёл к молча стоявшему у амбразуры Быстрову.

— Знаю, тяжело тебе, Быстров. Скажу только, что за Кретова и других не ты один — весь батальон будет мстить.

— Спасибо, товарищ капитан. Разрешите отправиться в роту?

— Иди. Там Черепанов давно тебя ждёт…

Быстров с Дергачёвым, а за ними Курочкин вышли.

В последний раз взглянув на вытянувшееся тело Кретова, Привалов вполголоса произнёс:

— Вот так же умер Трубников. Его тоже в живот… — И, отгоняя непрошеные воспоминания, заторопился к выходу.

Они поднялись по скользкой лестнице. Короткой провёл их в уцелевшую, но совершенно пустую комнату. На по покойнике уже стояли дымящиеся котелки, а вскоре Коротков принёс откуда-то два исправных стула и живо принялся доставать из мешка хлеб, ложки, полотенце и мыло.

— Садитесь, — сказал Ларисе Привалов, снимая планшет и закатывая рукава рубашки. — Хотите умыться? Я весь в земле, даже на зубах хрустит. Вы выглядите не лучше. Фёдор Фёдорович, наверно, не придёт, хотя я и звал его. Он, как всегда, обедает с Кубрачковым.

— Я, пожалуй, не успею сейчас поговорить с ним, — сказала Лариса. — Как комсомольцы воевали в других ротах?

— Как обычно, — улыбнулся Привалов, намыливая руки. — Прекрасно воевали. А о вас теперь везде говорят, можете немножко погордиться. Уверен, что старшина Пряхин ещё до сих пор около кухни ораторствует: «Что мы? Вот третий взвод — это да!».

— Так и говорит? — не поверила Лариса.

— Так и говорит. Но нам тоже трудновато пришлось, пусть он не прибедняется.

— Знаете, я очень боялась за вас, — неожиданно для себя сказала она.

— За меня? — удивился Привалов, но, спохватившись, тотчас переменил тон. — Ну да, батальон мог опоздать, я понимаю. В селе пришлось драться чуть ли не за каждый дом. Авиация тоже немножко задержала, однако, как видите, мы успели. Немцам не удалось ускользнуть по шоссе. А знаете, сколько их тут было? Не менее батальона, не считая приданных средств. Одних пленных взято около полусотни.

— Если бы и дальше так было! — улыбнулась Лариса.

— А вы послушайте, что бойцы говорят, — ответил Привалов, досуха вытирая полотенцем лицо. — Тот же Пряхин, например, прямо заявил: начали хорошо, а кончим и того лучше. Теперь передохнуть немцу некогда будет… Успех окрыляет, вот что дорого, Лариса Михайловна. Уверен, что и река нас долго не задержит, завтра же на той стороне окажемся. Ну, не мы, так другие, но надо, чтобы наш батальон непременно впереди остальных был. Как по-вашему?

— Отставать кому же охота? А мне, как комсоргу, и подавно, — снова улыбнулась девушка. Хотя комбат говорил вполне серьёзно, теперь и он улыбнулся, кивнув ей. Затем произнёс раздумчиво, забыв, очевидно, в эту минуту о присутствии Потаповой:

— Эх, посмотрел бы сейчас Трубников, как мы воюем! Вот бы уж порадовался!

— Вы второй раз о нём упоминаете, а кто он был, этот Трубников, так и не сказали, — решилась, наконец, спросить Лариса. — Как его звали?

— Саша. А что? Разве вы его знали тоже? — спросил комбат.

— Н-нет, — медленно проговорила Лариса. — Того Трубникова звали Сергеем. А откуда он родом, не знаете?

— Из Минска… Постойте-ка, Лариса Михайловна, вы ведь тоже оттуда?

— Да. Но того звали Сергеем, я не оговорилась… Как странно.

— Вот именно! — Привалов пристально взглянул на девушку.

— А может, это были два брата? Хотя нет, у Сергея дома остались только мать и сестрёнка. Скорей всего, это просто однофамильцы… Он был с вами, в вашем батальоне?

— Ну, конечно! — сказал Привалов, всматриваясь в лицо Ларисы и как бы припоминая что-то. — Я встретился с ним полгода назад. Он был здесь начальником штаба и моим лучшим другом. Когда он погиб… Одну минуту! У меня же осталась после него фотография. Сейчас я её найду. Удивительно, как я не вспомнил об этом сразу? Вот…

Он достал из планшета карточку и подал Ларисе. Однако напрасно Привалов надеялся, что фотография подтвердит его догадку. На снимке была вовсе не Потапова, хотя и было в ней что-то похожее на ту девушку, которую любил Саша… Привалов был искренне огорчён, и, когда снова заговорил, прежняя нотка неприязни прозвучала в его голосе.

— Сейчас я понимаю, почему ваше лицо показалось мне знакомым вчера. Сходство с фотографией удивительное. Может, вы знали эту девушку? Я ведь дал слово её найти.

— Нет, не знала. Минск — большой город, товарищ капитан, — сказала Лариса, возвращая карточку Привалову. — Да и Сергея Трубникова я помню плохо. Помолчав, она спросила с усмешкой: — Неужели вы всерьёз подумали, что может быть такое маловероятное совпадение?

— А почему нет? На войне не такие встречи бывают. — Привалов повертел в руках фото и сунул его обратно в планшет. — Что ж, придётся после войны побывать в Минске. Слово своё я сдержу, да и интересно мне убедиться, действительно ли она заслуживает такой самозабвенной любви, о которой часто говорил Саша.

— А пока вы, кажется, в этом сомневаетесь? — спросила Лариса, не подозревая того, насколько она близка к истине.

Привалов поднял на неё глаза и тотчас же опустил их.

— Откровенно говоря — нет, — сказал он, выправляя в планшете подвернувшийся уголок карты. — Пока я верю, что Саша не мог ошибиться. А впрочем, все мы верим до тех пор, пока не убедимся воочию, что верили напрасно. Вот вы, например, верите?..

— Во что? — переспросила она, удивлённая неожиданным оборотом разговора.

— Ну, в любовь… в того, кого любите? — Привалов смущённо повернулся к ней, готовый извиниться, если бы Лариса рассердилась.

— Верила, — сказала она просто. — Он погиб при бомбёжке на третий день войны. Верила бы и теперь, если была бы хоть маленькая надежда встретиться…

Не договорив, Лариса отвернулась. Привалов с мгновение стоял неподвижно, потом бережно обнял её за плечи.

*

В сумерки войска подошли к реке на протяжении трёх-пяти километров. Местами бой сразу же перекинулся на ту сторону, и немцам долго не удавалось очистить западный берег от наступающих. К полуночи; канонада усилилась. Немцы явно нервничали, не зная, где будет нанесён решающий удар. Прибрежный лес, глухо гудевший от взрывов, и темнота скрывали сосредоточенные для переправы части.

Выйдя из санитарной машины, Нина Ивановна не решилась и шагу ступить дальше, пока глаза не привыкли к темноте. Но и после того, как она стала различать окружающие деревья, идти всё равно было страшно. При каждом разрыве Нина Ивановна испуганно приседала, прижимаясь к шершавому стволу сосны. За работой она обычно не обращала внимания на обстрел, а сейчас, в этом непроглядном лесу, даже далёкий разрыв казался ей угрожающе близким, но идти надо было. Лес выглядел безлюдным, хотя Нина Ивановна знала, как много машин и людей скрывается в нём. Жаль, что их не увидишь и за десять шагов, а услышать голоса и подавно невозможно: мощное эхо разрывов заглушало все другие звуки. Впрочем, иногда наступает короткая тишина — и тогда лес как бы оживает. Вот где-то совсем рядом идут бойцы, они несут к берегу брёвна, под ногами хрустит валежник. Вот впереди звякнул о лопатку котелок, раздался стук топора. Вокруг то и дело раздаются предостерегающие голоса, кто-то настойчиво зовёт: «Севастьянов! Севастьянов!». Позади, как раз за санитарной машиной, приглушённо рокочут танки. Затем снова гремят взрывы — впереди, слева, сзади…

Решившись, Нина Ивановна громко говорит:

— Назаров, я на КП схожу, отдыхайте пока.

В крытой машине послышалась возня, затем тёплый спросонья, прокуренный басок:

— Провожатого бы надо, товарищ доктор, а то и заблудиться недолго.

— Тут близко, не заблужусь.

Подходя к реке, Нина Ивановна успела разглядеть при свете ракет, что противоположный берег крут и обрывист. Каких-либо признаков присутствия немцев на берегу она не заметила. Может быть, их там вообще не было, ведь пушки могут стрелять и из глубины. Неужели немцы не отойдут к утру, и Макарову придётся переплывать реку под огнём? Сердце Нины Ивановны тревожно забилось.

Штаб батальона поместился на эту ночь поблизости от берега, в старой полуобвалившейся землянке. Нина Ивановна нашла дверь, тихонько протиснулась между сидевшими у входа телефонистами поближе к огню. В землянке оказалось полно людей. Махорочный дым, смешанный с острым чадом коптилки, почти скрывал лица. Поперхнувшись, Нина Ивановна долго кашляла, пока кто-то не посоветовал ей присесть на пол — внизу дышать было легче. Она узнала среди присутствующих комбата, Кожевникова, Сумарокова и Курочкина. Были тут и чужие — майор Соболев, командир соседнего батальона, и офицер связи Бугров.

— Что-нибудь случилось, доктор? — спросил Сумароков.

— Нет, нет, раненых я всех отправила, не беспокойтесь, — ответила Нина Ивановна, пробираясь в угол, чтобы не мешать разговору мужчин. — Я Потапову хотела увидеть, потому и пришла.

— Что ж, увидите, пожалуй, только придётся подождать. Она сейчас в третьей роте, комсомольское собрание проводит, — сказал Фёдор Фёдорович. — Третьей роте серьёзное дело предстоит ночью, а санинструктора там нет. Подберите туда, доктор, человека знающего и расторопного.