— Эх, выписаться бы мне на недельку раньше, и я бы наступал сейчас рядом с друзьями, — вырвалось у капитана Привалова, когда полуторатонку особенно сильно подбросило на очередной выбоине.
Попутчик Привалова, молодой, чисто выбритый и щеголевато одетый лейтенант, понимающе улыбнулся, но промолчал. Казалось, сумасшедшая тряска нисколько не беспокоила его, — лейтенант сидел на подпрыгивавшем пустом ящике так же невозмутимо, как, наверно, сидел бы и в мягком кресле. Как видно, и на душе у него было тоже спокойно и приятно. Привалов взглянул на своего попутчика с завистью.
Через минуту лейтенант спросил:
— Едете в свою часть, товарищ капитан?
— Да. Из госпиталя.
— Вижу, — улыбнулся лейтенант. — Правая нога у вас, кажется, так и не зажила? Вы всё время её рукой придерживаете.
— Видите, как трясёт, — сказал Привалов, сморщась. — Тут и здоровому покалечиться можно. Впрочем, нога у меня в порядке, это я в госпитале привык придерживать. Обидно только, что наступление я прозевал.
— Вы думаете, наши остановились? А это что? — лейтенант показал рукой на забитую автомашинами дорогу.
— Это — на следующий удар, — оглянувшись, ответил Привалов. — Пока наши в самом деле остановились. Я разговаривал с ранеными.
— Что ж, если остановились, то ненадолго, — уверенно проговорил лейтенант. — Помните Сталинград? Как немцев окружили, там тоже произошла маленькая заминка. Зато потом как пошли! Так и здесь может случиться. Не горюйте, фрицев и на вашу долю хватит.
«Может, и хватит, не в этом дело. Но как я мог опоздать? Я же обещал друзьям, что вернусь во-время. Проклятая нога!» — подумал Привалов и зло сплюнул скрипевшую на зубах пыль.
Выписавшись из госпиталя, Привалов рассчитывал за двое суток догнать свою бригаду. Однако уже в первый день, отъехав всего каких-нибудь десять километров, он убедился, что двух суток будет мало. Бесконечные колонны машин, самоходной артиллерии и пехоты двигались чуть ли не в три ряда, густая жёлтая пыль клубилась из-под колёс, застилая солнце. Высокая, но ещё зелёная рожь была местами вытоптана и опалена пожарами. Там, где ещё недавно стояли деревни, было черно и пусто, лишь две-три печных трубы осиротело торчали посреди дымящихся пепелищ. Пахло гарью и мертвечиной. Невольно бросались в глаза вздувшиеся трупы лошадей в кюветах, обгорелые скелеты автомашин, развороченные ряды колючей проволоки на ближайших пригорках, — всё говорило об ожесточённости недавних боёв.
«Выписаться бы на недельку раньше!» — в сотый раз повторял он, жадно всматриваясь вперёд, откуда несся приглушённый орудийный гул.
Находясь в госпитале, Привалов много думал о комбате Старцеве. Он пытался беспристрастно оценить его прошлые действия и поступки, однако и до сих пор характер комбата оставался для него неясным. Неужели только одна жажда славы и побудила его к подвигам? Откуда у него такая самоуверенность, несмотря на целый ряд промахов? Разве возможно всюду успеть самому? Старцева раздражало любое проявление чужой самостоятельности, а ведь без разумной инициативы подчинённых нельзя выиграть даже самый маленький бой. В этом Старцев мог убедиться тысячу раз, если бы захотел. Нелепо думать, что исход боя зависит от одного человека, пусть даже и отчаянно храброго. А ведь Старцев, кажется, так и думает. Смешно. Требовать от офицеров слепого подчинения и в то же время ни в чём не доверять им, — что может быть хуже для дела?
Нет, так дальше продолжаться не может. Но где же выход? Старцев упрям, а Привалов никогда не привыкнет к слепому, неосмысленному повиновению, — значит, прежняя неприязнь между ними ещё больше усилится. Может быть, попроситься заместителем к майору Соболеву? Ну, нет, этого ещё недоставало. Батальон, в котором служил Привалов до ранения, стал для него второй семьёй, и расстаться с этой семьёй из-за личных соображений было бы просто трусостью.
«Приеду, и тогда видно будет, что делать, — решил Привалов. — Буду воевать, как воевал, вот и всё. Не ради же старцевского благорасположения я здесь, в самом деле! Это пусть Манцуров старается дипломатично сохранять мир, а я поддакивать начальству сроду не умел. — И тут же Привалова кольнула ревнивая мысль: — Однако же с Трубниковым комбат хоть и ссорится, но уважает его».
С начальником штаба Трубниковым Привалов дружил и по-настоящему любил его, несмотря на явно старцевские замашки, проявлявшиеся у него как в разговорах, так и в бою. Это был простой, по-юношески непосредственный и искренний парень, верный друг, с которым всегда можно было откровенно поговорить обо всём. Привалов не сомневался, что Саша от души обрадуется его возвращению.
За полтора года войны Привалову довелось служить во многих частях, но ни разу ещё он не возвращался в строй с таким волнением, как теперь. Правда, предстоящая встреча со Старцевым не особенно радовала его, зато как хотелось поскорее увидеть тех, кого он вспоминал с любовью и уважением! Как досадно, что он не мог быть с ними в эти горячие дни наступления — того наступления, о котором так страстно мечтал с друзьями весной.
Нетерпение гнало Привалова вперёд. Он отказался от ночёвок и, пересаживаясь с одной попутной машины на другую, за сутки проехал не менее шестидесяти километров. Ночью колонны двигались быстрее. Пыли почти не было, дышалось легче, предутренняя прохлада освежала тело, в голову лезли иные мысли — о доме, о прошлом, казавшемся сейчас таким далёким.
В госпитале Привалов не получал писем, ибо никому не сообщил о своём ранении. Да он и не предполагал, что залежится долго. Письма ждали его в батальоне, и это было ещё одной причиной, почему Привалов так торопился добраться до места. Какие вести ждут его с родины?
Внезапно Привалов поймал себя на том, что, вспомнив о письмах, он в сущности подумал об одной Ольге. Это неприятно удивило его, так как Зоя да и остальные товарищи юности также были дороги ему. Но если в дружеских чувствах Зои Привалов никогда не имел повода сомневаться, то поведение Ольги казалось ему по меньшей мере странным. И сейчас он вовсе не был уверен в том, что её письмо (если оно есть) рассеет его сомнения. За последнее время Ольга стала редко писать, и письма её нисколько не удовлетворяли Привалова. Правда, подписывалась она, как и прежде: «Целую, твоя Ольга», но эта фраза, когда-то так волновавшая его, теперь была, очевидно, простой отпиской. Сухие лаконичные строчки последних писем явно не вязались с прежней подписью. Может быть, Ольге уже надоело писать? Что ж, это её дело. Тогда почему же она не скажет об этом прямо? Ведь рано или поздно объяснение неизбежно, зачем же откладывать его? С таким неопределённым положением должно быть покончено, и чем скорее, тем лучше. Однако в душе Привалов не хотел разрыва с Ольгой и не верил в него.
Лишь на третий день Привалову посчастливилось догнать колонну автоцистерн, вёзших в бригаду горючее. Что автоцистерны принадлежат бригаде, он понял по условному знаку, начертанному на каждой машине. Сопровождавший колонну техник оказался знакомым. Он охотно посадил Привалова к себе в кабину, и через час они добрались до леса, в котором разместился штаб бригады.
Отсюда передний край был ещё далеко. Но немецкие снаряды рвались почти рядом — на дороге и в самом лесу. Активность противника смутила Привалова. Неужели опять придётся держать оборону?
Несмотря на близкие разрывы, многие отделы штаба продолжали работать в машинах. В крытых кузовах стучали пишущие машинки, диктовались распоряжения, велись оживлённые разговоры. Тут же, возле машин, бойцы комендантского взвода и сапёры рыли котлованы под блиндажи. «Значит, стоять будем долго», — с огорчением заключил Привалов, влезая в просторный «форд», принадлежавший штабу.
Отсюда он позвонил комбригу. К счастью, полковник только что приехал из подразделений и, узнав Привалова по голосу, попросил его немедленно явиться к нему.
Сняв вещевой мешок и мысленно пожалев, что не успел побриться, Привалов двумя прыжками сбежал по лесенке на землю.
Дверь автобуса, в котором жил комбриг, Привалов открывал не без некоторого волнения. Он не был уверен, что полковник снова направит его в тот же батальон. Безусловно, комбриг был осведомлён о неприязни, существовавшей между Приваловым и Старцевым, и едва ли считал это обстоятельство полезным для службы. Но Привалов не мыслил себя вне своего подразделения и ещё в госпитале решил во что бы то ни стало добиться назначения туда. И вот сейчас этой решимости в нём вдруг не оказалось. Не всё ли равно, где воевать? В какой бы батальон ни послали — везде найдутся друзья. А это главное.
Полковник нисколько не изменился. Те же неторопливые жесты, коротко остриженные волосы, худощавое, без единой морщинки, обветренное лицо. На тонких губах та же, едва заметная, не то ироническая, не то добродушная усмешка. Поздоровавшись и внимательно оглядев Привалова, комбриг спросил:
— Ну, как себя чувствуешь? Подлечился хорошо?
— Чувствую себя нормально, товарищ полковник, Подлечился и отдохнул — лучше некуда.
— Ну и прекрасно, — одобрительно кивнул комбриг. — Садись, кури… Обстановку знаешь?
— Приблизительно. Не успел ещё как следует разобраться, — признался Привалов.
— Обстановка сложная, — просто сказал комбриг, накрывая ладонью разложенную на столе карту. — Немцы сумели зацепиться. Сейчас бригаду отвели во второй эшелон. В случае, если немцам удастся где-либо протаранить оборону, мы должны закрыть брешь. Наша пехота держится хорошо, и я не думаю, что фрицы её собьют, но надо готовиться к худшему. У противники свежие силы, у нас пока их нет. — Он пригладил ладонью седоватый ёжик на голове, негромко докончил: — Задача, следовательно, состоит в том, чтобы за короткое время измотать врага, накопить достаточно сил, выбрать удобный момент и возобновить наступление. Надеюсь, ясно?
— Понимаю, товарищ полковник.
Комбриг постучал кончиками пальцев по столику, пытливо заглянул Привалову в глаза и твёрдо, как бы пресекая собственные сомнения, произнёс:
— Ты пойдёшь в батальон к Старцеву, на свою старую должность. Возражений нет?
— Если вы находите нужным… — начал Привалов, но комбриг перебил его:
— Да, нахожу. Но имей в виду, ты должен быть вдвойне осторожен и рассудителен. Старцев, кажется, до сих пор ничему не научился. В этом наступлении он допустил ряд промахов, а поправить его оказалось некому. Трубников, хотя и грамотный штабист, однако осторожностью также не отличается. Замполит Манцуров… — Комбриг на мгновение задумался. — Этот, видимо, всё ещё надеется подействовать на комбата убеждением, тогда как требуется активное вмешательство… В результате я вынужден был всё время держать батальон Старцева поближе к себе. Необычно, не правда ли? Вы и Манцуров должны помочь ему. Какие будут вопросы?
— Ясно, товарищ полковник, — медленно проговорил Привалов. — Вопросов у меня нет.
— Если Старцев окажется неисправимым, в чём я всё-таки сомневаюсь, тогда примем другие меры. Но прежде надо помочь ему, помочь словом и делом, заставить его побольше размышлять, приучить анализировать свои действия не с точки зрения собственного успеха, а с точки зрения общей пользы.
Командир бригады опять помолчал, словно припоминая, что ещё нужно сказать, и, неожиданно для себя, произнёс:
— Если у вас там возникнут какие-либо недоразумения, обращайтесь прямо ко мне.
— Слушаюсь, товарищ полковник. Разрешите идти?
— Да. — Комбриг встал. — Напоминаю ещё раз, Привалов: никаких рискованных действий в ближайшие два-три дня но предпринимать. Наш черёд ещё не пришёл. Наблюдайте, готовьтесь, держите непрерывную связь с пехотой и ждите сигнала. Не смущайтесь, когда услышите, что соседний батальон наступает. Это не более, как отвлекающий манёвр. Сейчас нам важно сберечь силы и не ввязываться прежде времени в драку.
— Значит, наступление скоро возобновится? — образованно спросил Привалов.
— Разумеется. Собственно, наш фронт уже наступает, хотя и не повсеместно. Мы должны быть готовы выступить в любую минуту. Причём — в любом направлении.
— Конечно, товарищ полковник, — живо подтвердил Привалов. — Боюсь только, что в здешних лесах мы не всегда сможем использовать свою подвижность. Дорог тут мало, кругом болота да крутые сопки. Поскорей бы на оперативный простор вырваться, вот тогда мы бы уж до самой границы не остановились.
— Ничего, мы и здесь не остановимся, — улыбнулся комбриг. — Опыт показал, что наши машины, если их ведут умелые люди, всюду пройдут. Конечно, на пересечённой местности придётся, может быть, чаще спешиваться, только и всего. Да ты ведь раньше в пехоте воевал, для тебя это дело должно быть привычное, а?
— Не забыл, товарищ полковник, — рассмеялся Привалов. — На Волховском, помню, три недели, пришлось на животе ползать, пока из окружения не вышел.
— Постой. Ты на Волховском был? — изумлённо спросил комбриг.
— Так точно, товарищ полковник. А вы разве тоже?..
— Ну да, тоже. Значит, вы просидели в этих болотах три недели?
— Но мы всё-таки прорвались, — сказал Привалов. — Сами.
— Слышал, — усмехнулся комбриг. — Неплохой урок преподали вам тогда немцы.
— Да, урок жестокий. Я его никогда не забуду.
— И не имеешь права забывать. Пора уже самим давать уроки.
— Ну, Сталинград немцы по гроб будут помнить…
— Верно. Да ведь нас с тобой, к сожалению, под Сталинградом не было…
— Запомнят и нас, дайте срок.
— Вот, вот… Ну, до свиданья, желаю успехов. Скажи там в штабе, чтобы оформили твоё назначение.
— Слушаюсь, товарищ полковник.
Подбросив руку к фуражке тем безошибочно выверенным движением, по которому сразу можно было угадать прежнего курсанта, Привалов вышел.
В штабе Привалова задержали недолго, однако идти в батальон было уже поздно. Он решил заночевать у офицеров связи, своих старых знакомых. С трудом разыскал их землянку — наскоро расширенный окоп, накрытый куском брезента и еловыми ветками. Офицеров было двое: Бугров, пожилой, сутуловатый с насупленным невесёлым взглядом, и Терехов, молодой, подвижной и разговорчивый. Оба искренне обрадовались Привалову, особенно Терехов, которому не терпелось разузнать о новостях тыловой жизни. Привалов коротко рассказав о пребывании в госпитале, о дорогах забитых двигавшимися к фронту войсками, — под конец убежденно заявил: