Поднявшись, Лариса выглянула за бруствер.

— У вас что же, сектор обстрела — шоссе?

— Почему шоссе? — улыбнулся Черепанов. — У меня сектор круговой, на все триста шестьдесят.

— Главное, чтоб по шоссе никто не проскочил. Вероятно, они по нему попробуют прорваться.

— Не прорвутся, — всё так же улыбаясь, сказал Черепанов; согнав с лица улыбку, строго повторил: — У меня не прорвутся, не было еще такого. Не беспокойтесь.

Разорвавшийся поблизости снаряд осыпал их сухой землёй. Черепанов, приседая, рывком потянул Ларису за рукав, и она тоже пригнулась.

Второй снаряд разорвался подальше. Небольшой осколок с глухим звоном ударился о патронную коробку и отскочил к ногам комсорга. Черепанов поднял его, выбросил из окопа и принялся тщательно отряхиваться от пыли.

— Не люблю грязным ходить, — пояснил он, усмехнувшись.

— Спасибо, Кузьма Ефимович, — поблагодарила Лариса. — Ну, я пойду. Надо ещё у Семёнушкина побывать. Он в подвале сидит, там немецкий пулемёт остался. Ежели патроны принесут, вам в первую очередь дадим.

— Уж не забудьте, товарищ комсорг. А то я с оглядкой не привык стрелять. За шоссе будьте спокойны — ни один фриц не проскользнёт. Так и лейтенанту передайте.

*

В тупике одного из окопов, у входа в глубокий, под шестью накатами, блиндаж, сидели Чечулин, Быстров и Кретов. У Чечулина, вместо недавнего румянца на лице — нездоровая гипсовая бледность, в измученных, потухших глазах боль и усталость. Быстров, обжигая пальцы, торопливо докуривал цыгарку. Докурив, посмотрел на Чечулина с жалостью, переживая его боль, медленно вздохнул.

Волоча за ремень потяжелевший автомат, подошла Потапова. Молча опустилась на колени рядом с Кретовым (тот глянул на неё улыбчивыми, ласковыми глазами, почему-то вдруг смутился и вытер грязной ладонью лоб). Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле — лишь губы беззвучно пошевелились.

— Ага, пить! — догадался Кретов, срывая с ремня флягу и подавая её девушке.

Лариса жадно припала к горячему от солнца горлышку, прозрачные капли стекали по её округлому подбородку, падали на песок, тотчас обволакиваясь пыльной плёнкой.

— Ну и жара! — сказал Быстров, внимательно следя за падавшими каплями и зачем-то считая их.

Чечулин, вытянув раненую ногу, опираясь на локоть, полулежал на дне окопа, ждал, когда комсорг заговорит. Прислушиваясь к разрывам, он думал о предстоящей немецкой атаке, прикидывал в уме силы взвода, проверял — всё ли сделано для того, чтобы устоять. Чечулина угнетало, что он уже не может, как прежде, обойти своих людей, дать им указания, почувствовать их настроение, их уверенность. О положении на флангах ему докладывали Быстров с Кретовым. Он нетерпеливо и придирчиво требовал от своих помощников всё новых и новых подробностей и всё-таки считал, что знает не всё. Как Черепанов? Где стоит ручной пулемёт? Нет ли немцев по ту сторону шоссе? Что делает в подвале Семёнушкин? Как он туда пробрался, обеспечен ли патронами?

Утолив жажду, Лариса рассказала о Семёнушкине. Оказывается, в подвал есть потайной вход, по нему-то Петя и проник туда, уничтожив гранатами немецких пулемётчиков, пока те стреляли через амбразуру. Сейчас Семёнушкин изрядно тревожит немцев огнём из трофейного пулемёта, патронов у него достаточно.

— Понимаете, он прикроет своим огнём весь левый фланг и не даст немцам обойти школу слева, — оживлённо говорила Лариса, вспоминая маленького Семёнушкина с гордостью и уважением. — Конечно, немцы знают о подвале и постараются его обезвредить, но это не так-то легко сделать. В помощь Пете я послала Васильева, только не знаю, удалось ли ему туда пройти. Обстрел, кажется, усиливается. Сам Петя настроен бодро. Будут, говорит, помнить меня фрицы, раз такое дело заварилось!

*

Первая атака, вопреки ожиданиям, оказалась слабой — её отбили легко, одним автоматным огнём. Вскоре, однако, немцы опять зашевелились. Усилился миномётный огонь, школа окуталась пылью и дымом. С запада появились немецкие самолёты. Сначала показалось, что они пройдут мимо, но уже а следующую минуту самолёты один за другим пикировали над восточной окраиной Липовцев. Тяжёлые взрывы потрясали землю, больно стало в ушах. «Как там комбат… Жив ли»? — пронеслось в голове у Потаповой, и сердце её сжалось. Неистовый грохот смешал все мысли, властно прижимал тело к земле, и Лариса на какой-то миг вновь почувствовала себя до обидного беспомощной и беззащитной. Лишь присутствие людей, которым тоже было страшно, но которые лучше её умели подавлять в себе этот страх, помогло Ларисе окончательно овладеть собой и спокойно ждать решительной минуты.

Ещё рвались последние бомбы, а немецкая цепь уже снова выползала с огородов и рассыпалась по вспаханному под зябь изволоку. Из окопов по ней долго не стреляли — берегли патроны. Семёнушкин, орудуя трофейным пулемётом, то и дело заставлял немцев ложиться. Весь третий взвод слышал его длинные очереди, настолько длинные, что бойцы невольно задерживали дыхание, выжидая, когда Петя кончит. А когда Семёнушкин умолкал, все тревожно оглядывались в его сторону: не случилось ли беды? Людям почему-то казалось, что, пока стреляет Семёнушкин, немцам не удастся приблизиться к окопам для решительного броска.

Черепанов, завидуя в душе Семёнушкнну, нетерпеливо поглядывал то на перебегающих немцев, то на коробку с лентами. Однако, когда Дягилев, поймав эти взгляды, предложил выкатить пулемёт и «всыпать фрицам», Кузьма Ефимович сердито сказал:

— Молчи уж, ежели обстановки не понимаешь. Мм теперь вроде главного резерва во взводе, а ты без патронов хочешь остаться? Пусть они поближе подойдут, тогда я полосну. Ох, и полосну — успевай только подавать!

К миномётам опять присоединились пушки. Первые же снаряды начисто снесли палисадник перед фасадом здания, в щебень раскидали кирпич, сложенный во дворе, обвалили крышу. В окопах смолкли разговоры.

Чечулин, только что вторично перевязанный Потаповой, вылез из блиндажа, прислушался. Похудевшее лицо его выражало решимость, в глазах — гневные, лихорадочные огоньки. Тяжело опираясь на палку, он приподнялся, сгорбившись, медленно пошёл по окопу. Лариса молча двигалась следом.

Обвалившаяся от взрыва стенка наполовину засыпала окоп.

Перебравшись через завал, Быстров увидел сидевшего с закрытыми глазами Кретова. Не слыша собственного голоса, Быстров крикнул:

— Ну, как здоровье, Антон? Не кашляешь?

Кретов, не вставая, взглядом показал вверх, как бы спрашивая: «Подходят, что ли?» — и полез в карман за портсигаром.

— Лейтенант передал: приготовиться! — предупредил Быстров.

— Ладно, — кивнул Кретов и, не торопясь, положил портсигар обратно.

Увидев подходивших Чечулина и Потапову, Кретов встал, прижался к стенке потной грудью, снял с головы пилотку. Душила его жара, хотелось пить, но фляга была пуста — её опорожнил Чечулин, мучимый жаждой больше других. Теперь командир взвода стоял на ногах твёрдо, даже палку выбросил за бруствер. Он держал перед глазами обшарпанный, с присохшими комочками грязи бинокль и выжидал момента для открытия огня.

А Кретов, внезапно отложив автомат, затуманившимся взглядом смотрел на Потапову, на её мягко очерченный профиль, на маленькую, выпачканную в земле руку, лежавшую на диске, и думал о том, что ей, наверно, очень тяжело здесь с непривычки, гораздо тяжелее, чем ему или Быстрову, хотя, конечно, она ни за что не признается в этом.

Ощутив невиданный прилив нежности к этой молчаливо-сдержанной, но понятной и близкой девушке, Кретов рванул автомат, выпустил по немцам короткую очередь, закричал угрожающе:

— Крови захотели, паразиты? Будет вам кровь, гады! За всё сполна получите!

Сухой, ободряющий перестук автоматов раздался изо всех окопов. Яростно, торопливо и задорно бил из подвала Семёнушкин. И вдруг он умолк… Занятая стрельбой, Лариса скорее почувствовала, чем поняла, что с Семёнушкиным что-то произошло. Возможно, она сначала заметила, что немцы стали реже ложиться, и цепь их уплотнилась, а уж потом вспомнила о Семёнушкине. Неужели погиб?.. Решение пришло сразу, теперь она прикидывала в уме, что ей необходимо. Ручной пулемёт, гранаты, несколько полных дисков. Немцы не должны пройти, они ни за что не пройдут, — только бы успеть.

— Слушай, Миша, с Семёнушкиным что-то случилось, он уже минуты две молчит, — сказала она Чечулину. — Видишь, немцы уклоняются влево. Отсюда мы их не сможем задержать. Если они обойдут школу, мы не выдержим. Надо во что бы то ни стало опередить их и проникнуть в подвал.

— Правильно, — коротко кивнул Чечулин и, выстрелив, продолжал:

— Вот что. Берите с собой Быстрова, Дергачёва с ручным пулемётом, ещё кого-нибудь — и действуйте.

— Я пойду. Разрешите? — тотчас обернулся к нему Кретов.

— А я с кем останусь? — нахмурился Чечулин, разряжая пистолетную обойму и отдавая патроны Быстрову. — Возьми, у меня еще одна обойма есть, на всякий случай… Ладно, можешь пойти, Кретов. Я думаю, обстановка понятна всем. Справа я их не пропущу, можете не сомневаться, там у меня Черепанов. Ну, а слева — это уж ваше дело. За каждого немца, которому удастся проскользнуть, придётся отвечать перед комбатом, предупреждаю. Кажется, всё. Прощаться не будем.

*

По разрушенному ходу сообщения с трудом удалось пробраться на школьный двор. Не раз Потаповой пришлось отлёживаться в пахнувших сгоревшим порохом воронках, — в такие минуты она чувствовала себя так же скверно, как и в первой атаке. Лишь теперь она поняла, почему ей не страшно было в окопах: там кругом были люди, а здесь она опять ощутила себя одинокой, — Быстров с Кретовым ползли позади, и Лариса не знала, далеко ли они, живы ли. Но сейчас, после всего пережитого в этот день, ей уже легче было вновь и вновь отрываться от спасительной земли и бежать вперёд, к намеченной цели.

Вот и крыльцо — раскиданные ступени, сорванная с петель дверь, расколотый, словно обрызганный кровью, кирпич. По одному, ползком, проникли сначала в раскрытый тамбур, потом в коридор. Вслед им в стену ударил снаряд. Коридор заволокло дымом. Ощупью двинулись по коридору, заглядывая в каждую комнату, опасаясь удара в спину. Ни души. Наконец, Лариса нашла знакомую низкую дверь, ударом ноги распахнула её, прислушалась.

— Сюда, — тихо позвала она остальных и осторожно стала спускаться по узкой скользкой лестнице вниз.

Свет почти не проникал сюда, пахло сыростью и чем-то ещё, похожим на запах укропа. Дергачёв, шедший с пулемётом последним, вполголоса ругался, оскользаясь. Лариса опять остановилась, ища скобу. Но едва пальцы коснулись скобы, как всё тело её пронизала дрожь, и она невольно отшатнулась, глухо прошептав:

— Немцы!

Кретов, присев от неожиданности, явственно услышал за стенкой чужие ненавистные голоса.

— Какие ещё немцы? Откуда? — проворчал сзади Дергачёв. — А ну, дайте я посмотрю.

Кретов рывком откинул дверь, жмурясь от света, ударившего в глаза, нажал на спусковой крючок. Две очереди — одна Кретова, другая немца, стоявшего у амбразуры, — раздались одновременно. Это были неуловимо короткие и страшные, как предсмертный крик, очереди, и в эти доли секунды случилось непоправимое: Кретов упал.

Быстров, не помня себя, стрелял уже по мёртвым врагам. Очнувшись, он выпустил из рук автомат и склонился над Кретовым, с надеждой и страхом вглядываясь в его неподвижное, бледнеющее лицо. Раненый не открывал глаз и не стонал. Но он ещё дышал, и его бережно перенесли и положили на чью-то шинель, валявшуюся в углу.

Толстяк Дергачёв, сердито сопя, вытолкнул оба немецких трупа в разбитую амбразуру и установил пулемёт.

Во время перевязки Кретов открыл глаза, посмотрел на серый потолок, затем на Быстрова, попытался улыбнуться — и не мог. Взгляд его сухих, широко раскрытых глаз ясно сказал Ларисе, что жить Кретову осталось недолго.

Ощутив в горле всё растущий колючий комок, едва сдерживая слёзы, она отвернулась и только тогда заметила убитого Семёнушкина. Он лежал на цементном полу лицом вверх, вытянув по швам руки, откинув бритую, залитую кровью голову.

Рядом с ним, вольно растянувшись во весь рост, будто уснул Васильев.

Превозмогая слабость, Лариса подошла к пулемёту и стала смотреть на расстилающееся перед ней поле. Дергачёв пальцем показал на выбегавших из-за угла здания немцев. Она глядела на них, почти задыхаясь от ненависти и горя. Острое желание отомстить за всё придало ей новые силы.

Не выдержав, она взялась было за пулемёт, но Дергачёв мягко отстранил её, не торопясь, проверил прицел, вытер с диска пыль и достал из кармана кисет.

— Ты что же? Ждёшь, пока нас голыми руками возьмут? — вспыхнула она.

— Закурить захотелось, а что? — удивлённо спросил Дергачёв и улыбнулся. — Стрельнуть по ним хотите? Рано ещё. Они же не знают, что мы тут, пусть маршируют поближе.

Не отвечая, Лариса подняла автомат, однако стрелять воздержалась. Немцы миновали палисадник. Упрямый Дергачёв успел-таки свернуть цыгарку, но курить уже было некогда. Широко расставив ноги, злорадно нахмурив своё толстое круглое лицо, он с первой же очереди принудил немцев не только залечь, но и ползти назад, ибо укрыться от пуль на ровном дворе было негде. Быстров с Потаповой расстреляли по половине диска, а затем, ухватившись за прутья изломанной решётки, страшный и неузнаваемый в своей решимости, Быстров вылез из подвала. Он метнул одну за другой две гранаты и побежал за увёртливо уползавшими немцами.

Чтобы не задеть его, Дергачёв на минуту прекратил огонь, а Лариса, заметив, что немцы начинают отстреливаться, кинулась вслед за сержантом.

Вероятно, этот благородный, но несколько преждевременный порыв кончился бы для обоих печально, если бы Дергачёв не поддержал их. Так они и бежали все — Быстров впереди, за ним Лариса, а позади Дергачёв с ручным пулемётом, тоже не на шутку разозлившийся.

У разбитого палисадника Быстров упал. Дергачёв, совершенно запыхавшись, опустился на колено, но продолжал стрелять, не давая немцам бить прицельно. Лариса, напуганная падением Быстрова, подбежала к нему, схватила его за плечо.