— Между прочим, вспоминается мне один случай, — проговорил Сумароков, до сих пор внимательно прислушивавшийся к разговору молодых. — Давно это было. Одного парня, на вид спокойного и волевого, разлюбила женщина. Казалось, это нисколько не затронуло его, он выглядел, как всегда, весёлым и уравновешенным. А потом не выдержал и застрелился. Мне было тогда лет шестнадцать, и я, помню, подумал: вот это любовь, вот это решимость!..

— Ну и дурак, этот ваш парень! — с сердцем сказал Макаров, едва Сумароков кончил. — Так умереть, знаете, большой силы воли не надо. Это трусость, вот что! Помните Володю Павлуцкого? Когда немцы окружили дзот, Володя дрался до последнего. А потом взорвал гранатами и себя и немцев. Иного выхода не было. Вот это настоящая решимость, так умирают действительно сильные люди. А этот ваш влюблённый застрелился бы раньше, чем подумал о сопротивлении. Что, вы думаете иначе? — наседал он на Сумарокова, но тот молчал, лишь глаза его, лукаво прищуренные, удовлетворённо смеялись.

Привалов прислушивался к внезапно разгоревшейся канонаде на юго-западе.

*

Ещё час назад эта узкая, однообразно ровная и зелёная лощина являлась передним краем. Теперь она выглядела беспорядочно вспаханным пустырём, даже сохранившиеся кое-где травяные островки были засыпаны землёй из ближайших воронок. А вот и нейтральная полоса, взрытая снарядами гораздо реже, здесь трава росла особенно густой и сочной. Дорога в этом месте, будучи долгое время недоступной не только для машин, но и для пешеходов, не имела колеи и наполовину заросла зеленью. Прошедшие танки, оставили на дороге широкие рубчатые следы, и по ним двигались нескончаемые колонны автомашин, повозок, орудий. Говорили, что движение началось в восемь утра, сразу же после того, как немцы были выбиты из своих окопов. Но даже и в полдень густота колонн не уменьшилась. Войска потоком вливались в узкие ворота прорыва.

Навстречу шли раненые. С любопытством и жалостью разглядывала Лариса их окровавленные, выпачканные в земле повязки, изорванную одежду, измученные устало-довольные лица. Ей казалось, что все они смотрят на неё, молодую и здоровую, с завистью, — но это была не та зависть, которую подозревала в них Потапова. Выбывшие из строя люди завидовали тем, кому предстояло продолжить так успешно начатое утром дело.

— Эй, папаша, как там, далеко драпанул немец? — свесившись через борт, крикнул Быстро в одному из раненых, немолодому пышноусому пехотинцу.

Опершись о палку, раненый с живостью приподнял голову, охотно ответил:

— Ежели, сказать, с мельницы его выбили, то вам, братишки, и к вечеру не догнать.

— Догоним, не беспокойся, — уверил его Быстров, — Нам бы только на хорошую дорогу выбраться, а там мы дадим газку.

— Да и то, — согласился пехотинец. — Тут, действительно, не развернёшься, мин этих понатыкано, как картошки в огороде. А что здесь утром было — не дай и не приведи! Пулемётом гад сечёт, мины чуть не под ногами рвутся, а мы бежим. Жалко, до штыковой дело не дошло, а то было бы зрелище. Ребята у нас в роте здоровые подобрались, половина сибиряки, понял? Потом мы фрицев версты четыре без выстрела гнали, да вот у мельницы вышла заминка, там меня и царапнуло — пришлось вернуться.

Как ни медленно двигалась колонна, но последних слов раненого Быстров не мог разобрать. Зато их слышали с других машин, и пехотинец ещё дважды повторил свой рассказ. Кто-то из проезжавших спрыгнул на дорогу и угостил его табаком. Закурив, пышноусый присел на обочину (место выбирал утоптанное, проверенное от мин), давая отдых пострадавшей ноте, радостными глазами провожал вереницы машин. Вдруг, словно попомнив что-то, опять поднялся и весёлым, срывающимся голосом крикнул:

— Сила-то какая, братишки! Два часа по дороге плетусь, а войскам и конца не видно. Гоните немца без передышки, до самой границы гоните. А там, говорят, и до Берлина рукой подать!

Отъезжая, бойцы с улыбкой оглядывались, а пехотинец, видимо, позабыв о ране, всё стоял, радостно блестя глазами, восторженно приговаривая: «Ах, боже мой, вот это сила!».

Недалеко от разбитых, засыпанных землёй и обломками брёвен немецких блиндажей Быстров показал Ларисе на двух человек, пробиравшихся по минному полю к раненому, лежавшему метрах в сорока от дороги.

Первым, исследуя острым щупом каждый сантиметр почвы, двигался маленький, в кургузой, обожжённой снизу шинели, сапёр, за ним след в след шёл бородатый санитар с сумкой в руке. Раненый, приподнявшись на локте, ждал их вымученным, тревожно-застывшим взглядом. Видимо, он лежал посреди мин с самого утра, не смея шевельнуться.

Множество людей следило за движением маленького сапёра, а чей-то негромкий и тёплый тенорок рассказывал:

— Вы не смотрите, что он маленький, и шинелишка на нём кургузая, его сам командующий знает. Сапёрик этот уже пятого раненого таким манером вызволяет. Утром их тут много лежало, ну, иные сами выбрались, иные подорвались, а кто мог терпеть — тех всех вынесли.

Быстров повернулся к Ларисе, с улыбкой проговорил:

— Пришлось мне в прошлом году за «языком» идти, там мины сплошь были, а ночь тёмная. Проход немцы обстреливали, я и свернул в сторону. Двинул напрямик, землю кинжалом щупаю. Никогда такого страху не терпел, как в ту ночь, с белым светом раз десять прощался, а зря — выполз и даже царапины на теле не оказалось.

Внезапно дорога сделала крутой поворот, взбежала по развороченному скату оврага вверх и, широкой прямой лентой протянулась по необозримой, с редкими перелесками, равнине. Осмотревшись, Лариса увидела, как десятки и сотни автомашин, танков, орудийных запряжек двигались по равнине во всех направлениях, и, до обидного незаметным казался в этом огромном грохочущем потоке шедший в авангарде бригады свой батальон.

Густая тёплая пыль клубилась над колоннами. И всё же Лариса разглядела на повороте головную машину, на которой ехал комбат. О чём-то он думает сейчас? Уж ему-то, конечно, не впервые приходится видеть подобную картину, и он, надо полагать, знает, как далеко отступили немцы, а у неё даже нет карты, чтобы разобраться, куда они едут. Правда, Лариса знала, что первоначальный маршрут изменён и что батальону предстоит форсировать какую-то реку, но когда и как это произойдёт — она не представляла. Слышанный ею утром, перед выездом, разговор офицеров ничего определённого не мог сказать, а расспрашивать их о подробностях Лариса постеснялась.

Нанося новый маршрут на карту, Макаров буркнул:

— Да-а, придётся, видно, поплавать.

А Овсюк, с трудом ворочая толстой шеей, недовольно сказал:

— До реки-то ещё дойти надо. До неё тридцать километров с лишком.

— Дойдём! — тряхнул головой Макаров. — Пехота поддержит.

— Ты на пехоту не особенно надейся, ворота она нам открыла, теперь за нами дело.

— Если всё пойдёт по плану, наши танки к вечеру должны у переправы быть, — заключил Привалов.

Дав командирам указания на марш, комбат подошёл к Ларисе.

— Доброе утро, Потапова. Как спалось?

— Хорошо, спасибо, — ответила она бодро. — Почему вы приказали не будить меня?

— Это не я — Фёдор Фёдорович распорядился. И правильно, по-моему, сделал. По себе знаю, как полезно выспаться перед наступлением. Времени, ещё хватит, артподготовка только разгорается. Да вы, кажется, уже успели побеседовать со своими комсомольцами, чего же обижаться?

— Я не обижаюсь, что вы! — рассмеялась она. — Когда мы выступаем? Бойцы говорят, поскорей бы.

— На войне, товарищ комсорг, не только стрелять, но и ждать надо уметь, — полушутя-полусерьёзно ответил он. — Волнуетесь?

— Да, немножко, — произнесла Лариса.

Задумавшись, Привалов медленно зашагал вдоль вытянувшейся по опушке колонны, крепко сцепив за спиной пальцы рук. О чём он думал тогда? Ларисе и в голову не приходило, что комбат может в эту минуту думать о ней. А Привалов не только думал о Потаповой, но и считал необходимым сегодня же точно и ясно определить своё отношение к ней. «Конечно, — говорил он, пытаясь чем-нибудь оправдаться перед самим собой за не подходящие к моменту мысли, — я не стал бы о ней думать и беспокоиться, если бы встретил Потапову не здесь, а в глубоком тылу. Но уж если ей довелось воевать в моём батальоне, я обязан сделать всё от меня зависящее, чтобы она стала настоящим комсоргом. Я коммунист, и я не меньше Кожевникова заинтересован в том, чтобы в батальоне был отличный комсорг. Впрочем, так ли уж необходимо заботиться о ней больше, чем о других? Откуда я взял, что Потапова нуждается в чьей-то помощи? Пусть повоюет, как все, а там видно будет, в чём она нуждается».

Вот о чём думал Привалов, шагая в голове колонны и изредка взглядывая вверх — не вспыхнула ли над лесом зелёная ракета, обозначавшая сигнал к выступлению…

Ларисе не удалось больше с ним поговорить, но — странная вещь — всякий раз, когда из тучи пыли показывалась штабная машина, Лариса вспоминала о комбате и хотела, чтобы он выглянул из кабины и дружески махнул ей рукой.

Неожиданно впереди, высоко над линией горизонта, вспыхнули чёрные шапочки шрапнельных разрывов. Через минуту три тяжёлых снаряда вздыбили сухую землю в полусотне метров от дороги, и с этого момента Лариса надолго забыла, что такое тишина.

*

Едва батальон втянулся в густые заросли орешника, как сильный миномётный огонь заставил Привалова остановиться. Взглянув на карту, он понял, что за орешником просёлок выходит на магистральное шоссе, а так как шоссе, очевидно, удерживают немцы, то без боя на него не выбраться. Приказав спешиться, комбат вызвал Макарова, не отрываясь от карты, сказал:

— Развернёшь роту и будешь двигаться к перекрёстку прямо через кустарник. Место тут сухое, пройдёшь легко. Постарайся подойти незаметно, ударь стремительно. Я поведу батальон по просёлку.

Вторая рота, на ходу разбираясь повзводно, скрылась в зарослях. В голове шёл Макаров с разведчиками. Лариса попрежнему находилась во взводе лейтенанта Чечулина, — ей не хотелось отрываться от людей, с которыми она уже успела подружиться и многих знала по имени. Да и как можно было отстать от тех, кто отправлялся в бой? Желание Ларисы поскорее встретиться с врагом лицом к лицу возрастало с каждой минутой. Нетерпение было так велико, что она втайне боялась, как бы немцы не убежали раньше времени. Страха Лариса не испытывала, хотя напряжённое состояние, сопровождавшее её всю дорогу, усилилось. Противный визг мин и близкие разрывы казались ей сейчас какими-то ненастоящими и неопасными, как в кино.

Быстров, не зная того, подтвердил опасения Ларисы.

— Это он со страху лупит, а сил у него больших тут нет, — сказал сержант, пробираясь сквозь заросли. — Знаю я эти штучки, — поставит три миномёта и жарит почём зря, лишь бы шуму наделать.

— Откуда же ты знаешь, что у них три миномёта? — спросила она.

— Не больше, — уверенно проговорил Быстров. — Заслон паршивенький. Вот усидите, никакого боя не будет, отступят фрицы, а мы опять на машины сядем.

— Как ты думаешь, Быстров, есть кто-нибудь из наших впереди?

— Пехота, конечно, должна быть, но мы её скоро обгоним. Наши танки с десантом уже перерезали шоссе, только они гораздо правее действуют. Мы с ними у переправы встретимся.

Быстров говорил неторопливо. Ему и в голову не приходило гордиться перед необстрелянным человеком своей осведомлённостью, ибо он видел, что Потапова не трусит и не оглядывается на разрывы, как это делают многие новички. В то же время он искренне был готов оберегать её в случае серьёзной опасности, но не потому, что она девушка, а потому, что сержант вообще считал себя обязанным поддерживать тех, кто был менее опытным, чем он сам.

Хотя Макаров и торопил людей, идти пришлось долго.

Наконец, кустарник поредел, стали видны телеграфные столбы на шоссе. На опушке роту встретили разведчики. Оказывается, немцев на шоссе нет, а на перекрёстке, откуда они вели огонь, уже хозяйничают наши пехотинцы. Усмехнувшись, Макаров махнул рукой и быстрым шагом, не маскируясь, направился прямо к перекрёстку.

Не дожидаясь комбата, Макаров решил двигаться по шоссе пешком. Навстречу шли пленные. Немцы были без пилоток, в расстёгнутых грязных куртках, некоторые без сапог. Проходя, они оглядывались на бойцов боязливо и заискивающе.

— Где вы их взяли? — спросил Макаров конвоира, шедшего, припадая на левую ногу, позади пленных немцев.

— Это миномётчики, товарищ старший лейтенант, — останавливаясь, ответил тот. — Видите кустики? Там мы их и взяли. Пехота ихняя разбежалась, а эти не успели, самоварники.

— Говорит кто-нибудь из них по-русски?

— Вон тот, высокий, фельдфебель, что ли, лопочет малость, но понять трудно. Говорит, был приказ отступать, а куда — не знает.

— Сами узнаем, — махнул рукой Макаров. — Километров через восемь у них вторая линия обороны есть, там, наверно, и остановятся.

Минут через десять по шоссе промчались бронетранспортёры, а потом догнал роту и батальон, снова посаженный на машины.

Когда Фёдор Фёдорович, пригласив Ларису в штабной автобус, спросил: «Ну, как дела?» — она откровенно ответила:

— Хорошо, только вот повоевать не пришлось. Сколько мы так будем ехать? Даже немецких самолётов не видно.

— Не видно — и прекрасно! — рассмеялся Кожевников. — Значит, неплохо утром наши ударили, до сих пор фриц не опомнился. Ведь едем-то мы не куда-нибудь, а на запад. То-то!

— Бой не за горами, Лариса Михайловна, — сумрачно сказал Привалов. — Не за горами — это я чувствую. Скоро начнутся холмы, без драки нам их не перешагнуть.

Она поняла, что комбат недоволен её легкомысленной репликой, и умолкла.

Мосты повсеместно были взорваны. Приходилось заново прокладывать объезды. Движение то и дело замедлялось.

Привалов едва сдерживал досаду и нетерпение. Люди работали изо всех сил, и всё-таки комбат торопил их. Перебравшись за очередной мост, он приказывал шофёру гнать на полную скорость. Не останавливаясь, батальон проезжал мимо вызревших ржи и пшеницы, мимо зелёных берёзовых рощ, безлюдных деревень, в большинстве уцелевших от разгрома благодаря стремительному наступлению. Из лесов и оврагов возвращались в родные места жители — целые вереницы их стояли по обочинам шоссе, восторженно приветствуя мчавшиеся машины с бойцами. Стоя на подножке, Привалов надеялся увидеть впереди очертания холмистой гряды, где немцы должны были задержаться, но скоро дым большого пожарища совершенно закрыл горизонт.