Лариса невольно вспомнила, как пела она с друзьями в школе. Песня чудесно сближала их, все чувствовали себя легко и радостно, в такие минуты забывались и мелкие ссоры, и личные неприятности. Но как давно это было! Она закрыла глаза и до боли ясно представила всё, что, казалось, ушло безвозвратно, — школу, друзей, любимый сад, газоны под липами, зеленую беседку в конце аллеи, где часто в вечерние сумерки сиживала она с подругами, делясь с ними самым сокровенным.

Нет, одинокой Лариса не чувствовала себя никогда. Жизнь, как интересная книга, только ещё развёртывалась перед ней. Будущее рисовалось ей таким же ярким и радостным, как и настоящее, — может быть, поэтому слишком неожиданным и непонятным было для неё начало войны… Играл оркестр в парке, улицы, залитые солнцем, были полны гуляющими, ребята мечтали о каникулах, Лариса готовилась к поездке с драмкружком на подшефный завод, — и вдруг всё это отошло на задний план, стало не самым главным, а главное оказалось в чём-то другом, ещё не совсем ясном для неё. Так было день или два, а потом, захваченная событиями и нетерпеливой жаждой деятельности, Лариса металась между домом и школой, говорила всем, что в эти грозные дни каждый должен быть в строю, но в каком строю — представляла смутно. Её друзья по школе были возбуждены ничуть не меньше. Взрослые, напротив, выглядели более сдержанными и строгими, чем обычно. Наконец, Лариса пошла в военкомат, но там ей вежливо и твёрдо сказали, что, когда будет нужно, её вызовут. Она с завистью смотрела на проходивших по улицам людей в серых шинелях с новенькими вещевыми мешками за спиной. Воинские эшелоны день и ночь отправлялись на запад. Бомбёжки продолжались, город готовился к обороне. Лариса дежурила на крыше, научилась тушить пожары, вытаскивать из-под развалин раненых. Вскоре девушек послали рыть окопы, и с тех пор Лариса уже не видала ни родного дома, ни своих родителей…

Затихла песня в лесу, но не затих лес, — всё так же шумел в ветвях ветер, то тут, то там возникали голоса, нечаянные шорохи. Изредка мелькнёт огонёк и тотчас же погаснет, вспугнутый предостерегающим окриком часового.

Лариса встала и пошла на ближние голоса, раздвигая перед собой колючие ветки. Около кухни её встретил ефрейтор Коротков.

— А я вас ищу, — облегчённо вздохнул он. — Чуть не весь лес обшарил — нет и нет. Заблудились наверно?

— Почти. Стемнело как-то сразу, я и не заметила. Далеко отсюда до штаба?

— Нет, метров сорок, не больше. Идите за мной.

Вспомнив, что сейчас ей придётся опять разговаривать с комбатом, Лариса спросила:

— Вы давно с капитаном воюете? Что, он всегда такой злой, или мне только показалось?

— Злой? Кто это вам сказал? Вот уж не замечал. Другой раз начнёт за провинность ругать и ругает до того спокойно, что лучше бы он накричал — легче было бы перенести. Вот прежний комбат, бывало, здорово злился, а этот нет. Лишнего себе никогда не позволит.

Коротков, вероятно, говорил бы ещё, если бы луч карманного фонарика, которым он освещал тропинку, не упёрся в брезент штабной палатки.

У входа, откинув полог, стоял Кожевников.

*

В палатке, сооружённой из огромного танкового брезента, было просторно и по-домашнему уютно. Посредине стоял стол, накрытый байковым одеялом, на нём расставлены миски, стаканы и чайник. Ярко горела лампа-гильза. За столом, нещадно дымя самокрутками, сидели Привалов, Сумароков, Макаров, адъютант Курочкин и помпохоз Мокин, которого вне службы все называли попросту батей. Кожевников и Нина Ивановна встретили Потапову у входа.

Познакомившись с Ниной Ивановной, Лариса сразу почувствовала в ней искреннего друга. Неожиданная встреча с девушкой несказанно обрадовала её.

Нина Ивановна прежде всего упрекнула Ларису, почему та не зашла в санчасть днём, они бы славно поговорили наедине.

— Я ведь недавно узнала о вашем приезде, а то разве я стала бы ждать до вечера? — улыбаясь, — говорила она и смотрела на Ларису так, словно всё ещё сомневалась — не сон ли это.

— Нет, вы не представляете, как я рада вам, — продолжала она, усаживая Ларису рядом с собой за стол. — Кругом одни мужчины, даже поболтать откровенно не с кем. Скука смертная.

— Все девушки так говорят, а что бы вы делали без нас? — заметил Макаров.

— Не прибедняйтесь, Нина Ивановна, — сказал Привалов. — Можно подумать, что вы в самом деле скучали здесь, но ведь это неправда.

— Нет, правда, — весело возразила Нина Ивановна. — А теперь мне не будет скучно, даже если Потапова влюбится.

— А как же! Обязательно влюбится. Здесь атмосфера такая, — с серьёзным видом изрёк Макаров.

— Разве на фронте не только воюют, но и влюбляются? — принимая шутку, спросила Лариса. — Вот уж не ожидала.

— Представьте себе, влюбляются, — развёл руками Фёдор Фёдорович. — На зло всем чертям и стихиям…

Нина Ивановна, поймав на себе взгляд парторга, чуть покраснела.

— Ну-с, каковы ваши первые впечатления, Лариса Михайловна? — спросил Сумароков. — Понравился вам наш народ?

— Очень, — повернулась к нему Лариса. — Я разговаривала после собрания с комсомольцами, и что мне особенно понравилось в них — это настроение. Как они уверены в себе, если бы знали! (Сумароков чуть приметно улыбнулся). Мне ужасно стыдно, что у меня такой уверенности не было.

— А сейчас она есть? — быстро спросил Привалов.

— Да. — Ларису несколько смутил его прямой взгляд, но она не опустила глаз и продолжала, уже обращаясь непосредственно к Привалову: — Конечно, это не та уверенность, какая, например, есть у вас, приобретённая опытом, но теперь я знаю, что мне делать, хотя и волнуюсь — сумею ли.

— Если волнуетесь, значит сумеете, — серьёзно сказал он.

— Вы думаете? — недоверчиво спросила она, обрадованная его словами.

— Да, думаю, — медленно повторил Привалов, словно подтверждая этим другие, невысказанные мысли.

— Вы знаете, — вмешался Макаров, — в детстве, помню, я лётчиком мечтал стать. Ну, тогда я, конечно, ещё не знал, что там от меня потребуется, но не сомневался, что сумею сделать, что нужно. И сумел бы, да здоровье подвело, — в авиацию меня так и не взяли.

— В семнадцать лет всё кажется возможным и доступным, не правда ли? — улыбнулся Сумароков.

— Чудесный возраст! — отозвался Фёдор Фёдорович. — Эх, завидую я тем, кто после революции родился. Вот я, помню, в детстве не об авиации мечтал — куда там! — а о том, чтобы хоть церковноприходскую школу кончить. Зимой в рваных ботинках пришлось бегать, а всё-таки четыре класса кончил. А потом пришлось с отцом плотничать, дальше-то учиться не на что было. В советское время уж доучивался… Да, жаль, что юность не возвращается.

— Не знаю, возвращается или нет, я я, например, после войны ещё голубей гонять возьмусь, — засмеялся Макаров.

— Бывают и взрослые детьми, — это гораздо забавнее, — усмехнулся Мокин.

Макаров невозмутимо ответил:

— Ты уж помолчи, батя, знаю я твою седину, — одна видимость, для посторонних глаз только. Не война — ты бы, наверно, в скакалки с внуками играл, резвости на это у тебя хватит.

Привалов, незаметно следя за Потаповой, тщетно старался вспомнить, где он мог видеть это лицо — хорошее девичье лицо, открытое, чуть тронутое загаром, нежное и вместе с тем строгое, хотя трудно было сказать, в чём именно заключалась эта строгость — во взгляде больших тёмных глаз или в твёрдой линии губ. От парторга Привалов уже знал, что дом Потаповой разрушен немцами, родители неизвестно где, быть может, даже погибли. А он недавно получил письмо от отца, старики здоровы, работают на старом месте, очень беспокоятся за него.

Привалов и раньше чувствовал себя в какой-то мере виноватым перед теми из товарищей, у кого семьи и близкие находились по ту сторону фронта. В самом деле, с первого дня войны он был спокоен за своих родных, а город, в котором они жили, не подвергался даже затемнению… Где бы и кем бы ни была в то время Потапова, она неизбежно должна была пережить — не с армией, так с беженцами — всю тяжесть и горечь вынужденного отступления, того отступления, когда иным малодушным всё случившееся представлялось не началом великой борьбы, а концом её. Несомненно, Потапова видела, как горели в сорок первом наши города и деревни, как падали в дорожную пыль застигнутые вражескими самолётами женщины с детьми, а раз она видела это, то разве не такая же ненависть владела её сердцем, какая владела и сердцами других? Разве она не имеет права сейчас быть в первых рядах, как другие? Значит, всё дело в том, как она воспользуется этим правом. Это покажет будущее, и Привалов, как бы заглаживая свою недавнюю резкость в разговоре с ней, мысленно пожелал новому комсоргу успеха…

— Разрешите, товарищ капитан, налить по стаканчику? — обратился к комбату Макаров, извлекая откуда-то из-под стола обшитую сукном флягу. — Надо же, понимаете, чем-то отметить прибытие нового человека.

— Я не возражаю, — улыбнулся Привалов и первый поднял стакан, первый чокнулся с Потаповой, снова смутив её внимательным, странно потеплевшим взглядом.

— За успех нашего наступления, за здоровье всех присутствующих, — сказал он с чувством, однако пить сразу не стал. Лариса поняла, что он ждёт её, но всё ещё колебалась, выжидая, пока кто-нибудь из мужчин выпьет до неё.

— Ну, что же вы? — удивлённо и мягко спросил Привалов. — Мы ждём.

Тон, каким он произнёс это «мы ждём», и улыбка ободрили Ларису. Она высоко подняла свой стакан, повела рукой, как бы приглашая всех последовать её примеру, и одним духом выпила отдающую чаем водку. Нина Ивановна попыталась было отказаться, но Макаров заставил и её выпить до дна. За девушками молча выпили и остальные.

— Ну, вот мы и «обмыли», что называется, ваше назначение в наш батальон, — весело объявил Макаров Ларисе. — Жалко, Первого Мая вас здесь не было, сам комбриг на нашем вечере присутствовал, речь держал. Между прочим, наш полковник зря слова не обронит, его полезно послушать. Вот он, например, о храбрости в тот раз говорил. Вообще храбрость, говорит, дело не такое уж хитрое, а вот умная храбрость, преследующая ясную цель и определённые результаты, имеется ещё не у каждого и такой храбростью надо упорно овладевать. Развитие и успех боя зависят от многих причин, в том числе и от того, насколько смело, разумно, творчески решают командир и боец поставленную перед ними задачу… Я это дословно помню, потому что правильные это слова, и их каждому помнить следует. О молодости он тоже упомянул, и ещё как! Это, говорит, хорошо, что вы молодые, только мудрости, опыта побольше набирайтесь, побольше и побыстрее. Фронтовой опыт, говорит, вам и после войны потребуется — дела вас ждут большие и сложные. Ну, насчет того, стал ли я за это время умнее, пусть другие судят, а до войны я на жизнь, признаться, легко смотрел. — Макаров в раздумье пригладил ладонью прямые жёсткие волосы, спадавшие на тронутый морщинками лоб, уже с обычной для него усмешкой добавил: — теперь вот учусь, в каждом бою что-нибудь новое запоминаю, будто заново жить начинаю.

— Семейно, или как? — насмешливо вставил помпохоз.

Кожевников рассмеялся, Привалов, скрывая улыбку, наклонился над столом. Лариса, не догадываясь о причине оживления, с любопытством посмотрела на Макарова.

— Что ж, батя, ежели серьёзно спрашиваешь, могу и ответить, — спокойно сказал Макаров. — Я на семейный вопрос смотрю с полной ответственностью, поэтому и свадьбу решил играть, не дожидаясь конца войны. Только уж об угощении придётся тебе позаботиться, как хочешь.

— В самом деле? — вскинул дремучие брови помпохоз. — И ты думаешь, Нина Ивановна пойдёт за тебя, озорного?

— А это уж не твоя, батя, печаль, понятно? Во всяком случае, у тебя разрешения спрашивать не будет.

Мокин, как видно, ответом остался вполне доволен, ибо тотчас же принялся за чай и в разговор больше не вступал.

Нина Ивановна долго не поднимала головы.

— Да, товарищи, чуть не забыл, — спохватившись, громко сказал Макаров. — За одно дело мы выпили, надо бы и за другое выпить, да у меня водки больше не осталось. Курочкин сам виноват, не мог выпросить у бати даже полфляги. Ему ведь сегодня ровно двадцать исполнилось.

— Как же так, Курочкин? — упрекнул Фёдор Фёдорович. — Именинник, можно сказать, а молчишь. Почему не предупредил, что у тебя сегодня день рождения? Уселся в уголок и сопит. Опять, наверно, письмо своей Любе сочиняешь? Посмотрите на него, пожалуйста, — страдающий Вертер, да и только. Вы знаете, Лариса Михайловна, он и в бою такой — сядет на бугорок, кругом мины рвутся, а он с Любой стихами разговаривает. Каждый день ей пишет.

Теперь пришла очередь смутиться Курочкину. Макаров, подойдя, обнял его за плечи, дружески сказал:

— Сколько раз говорил я тебе, что нельзя так писать девушке, как ты пишешь. Ну, к чему эти длинные поэтические монологи обо всём и ни о чём конкретно? Пиши просто: «Дорогая, мне исполнилось целых двадцать лет, не я люблю тебя так же, как и в семнадцать». Она сразу поймёт, в чём дело. И баловать её каждый день письмами тоже не стоит. Ещё возгордится, пожалуй, а потом ей и двух писем в день будет мало. Всё-таки ты ведь старый фронтовик, два ордена имеешь, а их, брат, зря не дают. Выходит, заслуженный ты человек и должен себе цену знать… Приходилось ли тебе, Федя, гулять с ней за городом ранним-ранним утром, когда роса ещё не сошла и кругом так тихо, что слышен шелест травы?

— Допустим, приходилось. А что? — ожидая новой шутки, осторожно произнёс Курочкин.

— А раз приходилось, чего же ты в Любе сомневаешься? Я ведь знаю, что сомневаешься, потому и пишешь часто. Разве такие прогулки можно забыть?

— Она и не забывает, — с удовольствием сказал Курочкин.

— Тогда пиши, — вдруг решил Макаров. — А если бы забыла, то и вспоминать её не стоило бы. Хотя, пожалуй, ты всё равно стал бы вспоминать, правда, Федя?

— Стал бы, — вздохнул Курочкин.

— Ну и зря! — убеждённо произнёс Макаров. — Какой же ты фронтовик, ежели бы легкомысленную мещаночку не смог забыть? Ей на твою любовь наплевать, а ты бы о ней жалел? Не согласен.