«Непременно сумеет», — решил Фёдор Фёдорович, снова внимательно взглянув на девушку и уже не ощущая недавней жалости к ней.

Потапова, как бы подтверждая его мысли, улыбнулась и прибавила шагу.

*

После того, как парторг и Потапова ушли, Сумароков долго молчал. Молчал и Привалов, хотя ему хотелось знать мнение о ней Сумарокова. Неужели Потапова не показалась ему излишне самоуверенной? А ведь эта самоуверенность сквозила почти в каждом её движении и слове. Или это было совсем другое? Может, просто высокоразвитое чувство собственного достоинства?

Сумароков, наконец, поднялся. Выколачивая трубку о ствол дерева, негромко и медленно заговорил, словно рассуждая с самим собой:

— Значит, по-вашему, нам она не подходит? Не знаю. Но мне лично Потапова, как бы вам сказать… понравилась. Не смейтесь, я говорю откровенно. Понимаете, Николай Владимирович, есть в ней что-то такое, чего некоторым из нас уже недостаёт. Вы не заметили? Вот это чувство гордости, что она попала на фронт, стремление быть в гуще событий, желание поскорее попробовать свои силы… и победить. Нет, серьёзно. Я ведь тоже это пережил, ещё в сорок первом году, да разве я один? Сами-то вы, Николай Владимирович, неужели ни разу не испытывали того же?

— Хотя бы… Что вы хотите этим сказать?

— Об этом — к слову вспомнил, — улыбнулся Сумароков, — а сказать я вот что хотел: плохо, если это хорошее чувство будет испорчено нами, нашим неосторожным, что ли, отношением. Для Потаповой завтрашний бой — это ведь не только бой, а экзамен, большое испытание, Вспомните-ка своё первое крещение… А впрочем, она, кажется, уже знакома с опасностью…

Сумароков, как бы извиняясь за неуместную откровенность, опять улыбнулся. Но Привалов не ответил улыбкой. Он подошёл к Сумарокову поближе, горячо, но уже без прежнего раздражения, заговорил:

— Всё-таки я не совсем вас понял, Павел Васильевич. Какое же, по-вашему, должно быть к ней отношение? На руках её носить, или как? Потапова назначена в батальон, и никаких исключений для неё не может быть. Уж не думаете ли вы, что я намерен её третировать? Смешно… Пока она для меня не хуже и не лучше всех остальных. И потом — чем вызван такой разговор? Тем, что среди нас появилась девушка, да ещё красивая. Пусть Потапова покажет, на что она способна, тогда и будем о ней говорить. Здесь не новогодний бал, красивые глаза ещё не есть достоинство. Под красивой внешностью, Павел Васильевич, часто скрываются обыкновенная трусость и эгоизм, а желание быть в гуще событий может легко исчезнуть, — вот чего я боюсь.

— У Потаповой не исчезнет, — с неожиданной для себя твёрдостью произнёс Сумароков. — Она не первый день в армии. Скажите, вы в самом деле встречались с ней раньше?

Привалов улыбнулся.

— Наверно, нет. Просто её лицо напомнило мне кого-то из знакомых. Напрасно я сказал ей об этом. Ну, я пойду, посмотрю, как люди устроились, ночевать, вероятно, здесь будем. А вы, Павел Васильевич, прикажите-ка нашу палатку раскинуть — ту, большую. Надо же нового человека где-нибудь приютить…

*

Присев на старый высохший пень и глазами показывая на собравшихся комсомольцев, Кожевников вполголоса говорил Ларисе:

— Вы уже, очевидно, заметили, что комсорги в ротах неплохие ребята. Они будут вам прекрасными помощниками. Взять хотя бы сержанта Быстрова. Умён, грамотен, смел иногда до крайности и в то же время удивительно расчётлив. Старшина Пряхин, комсорг первой роты, а до сего дня и комсорг батальона, с виду мешковат, но в бою упрям и настойчив, умеет вести за собой людей, а это главное. — Фёдор Фёдорович, взглянув на часы, встал. — Что ж, как будто все собрались, давайте начинать. А то стемнеет скоро.

— Да, конечно, — поспешно сказала Лариса, боясь, что все замечают её волнение и оттого волнуясь ещё больше.

Стараясь успокоиться, она незаметно наблюдала за бойцами. Они смотрели на неё со сдержанным любопытством, не высказывая ни неприязни, ни одобрения. Лариса с тоской подумала о том, что бойцы сейчас так же далеки от неё, как и она от них. С грустью и умилением вспомнила она ребят зенитчиков, с которыми так долго делила и беды и радости, вспоминала, как провожали они её до последней минуты уговаривая не уезжать, как советовали беречься и не падать духом, как просили не забывать о них и писать обо всём. Да, зенитчики долго не забудут её, в этом Лариса была уверена, с ними ей было просто и легко жить, но ведь там всё-таки был тыл, а она с первых дней войны не переставала мечтать о фронте. И вот она здесь, в прифронтовом лесу, где всё было другим, незнакомым и волнующим, где даже воздух, казалось, источал запахи недавних боёв, будил воображение.

С давних пор фронтовики представлялись Ларисе особенными, не похожими на тех людей, с кем ей приходилось встречаться раньше. И потому она не могла не удивиться, увидев их обыкновенные, совсем не суровые, почти знакомые лица. Да и разговоры они вели почти те же, что и зенитчики в свободные от налётов часы, — о доме, об ужине, о починке сапог, хотя и заметно было, что не это являлось их главной заботой накануне боёв. Что-то невысказанное чувствовала Лариса в этих разговорах, и она придавала простым словам бойцов иной смысл и ещё неведомую для неё значимость. Ларисе казалось, что за всей этой обыкновенностью скрывается то самое важное из пережитого ими, что давало фронтовикам право не доверять ей. Чувство превосходства чудилось Ларисе не только в том, как бойцы смотрели на неё, как здоровались, отвечали на вопросы, но и и том, что при ней они мало и неохотно говорили о долге, о себе, о предстоящем наступлении. Лишь теперь ей стало ясно, что заслужить их доверие ей предстоит в бою, только в бою она сможет до конца понять этих людей и подружиться с ними.

Фёдор Фёдорович открыл собрание и тут же представил комсомольцам Ларису:

— Наш новый секретарь бюро, прошу любить и жаловать.

Собрание выжидающе притихло, лишь Кретов, сидевший в первом ряду, что-то шепнул на ухо Быстрову и тотчас опустил глаза. Быстров в ответ досадливо повёл плечом, а затем встал и предложил избрать в президиум Потапову. Комсомольцы сразу оживились, была названо ещё несколько имён.

Старшина Пряхин, усаживаясь около пня, сказал Ларисе:

— Придётся вам председательствовать, товарищ младший лейтенант, а я уж за секретаря буду.

Она кивнула, взяла протянутую Кожевниковым бумажку с повесткой дня, подбирая слова, заговорила:

— Товарищи, мы должны сегодня обсудить один вопрос: задачи комсомольцев в наступлении. Вопрос для вас не новый, наступаете вы уже давно, так что поговорить каждому есть о чём. Приобретённый вами опыт должен стать достоянием всех, чтобы завтра воевать лучше, чем вчера, не повторяя прежних ошибок. Слово для доклада предоставляется капитану Кожевникову.

— Я, товарищи, коротко, — сказал Фёдор Фёдорович, закладывая пальцы за ремень и подходя ближе к бойцам. — Наступление, в котором нам выпала честь участвовать, должно стать сокрушительным для врага. Массовое изгнание фашистских захватчиков, начатое в нынешнем году, продолжается…

Быстров, сняв с головы пилотку и зажав её в кулаке, за всё время доклада даже не шелохнулся. Несмотря на тучи комаров, кружившихся над лесной поляной, также внимательно и строго слушал парторга старшина Пряхин. Багровый рубец, лёгший поперёк лба (память боев под Тулой в сорок первом), прорезал глубокие морщины, загорелое лицо его то хмурилось, то удовлетворённо улыбалось. Пожалуй, один Кретов выглядел рассеянным и озабоченным чем-то посторонним, хотя и делал вид, что целиком занят докладом.

Фёдор Фёдорович был убеждён, что выступать он не умеет, и потому старался каждый свой доклад превратить в непринуждённую дружескую беседу. Казалось, основной целью его было вызвать слушателей на откровенный разговор, и ему это всегда удавалось. Неторопливо прохаживаясь вдоль первого ряда сидевших, он вначале говорил негромко, но скоро увлёкся, повысил голос, грубоватое, обветренное лицо его оживилось, глаза, окружённые сетью морщинок, то усмехались лукаво, то одобрительно блестели, то гневно суживались. Он то и дело называл фамилии, рассказывал по-своему, с добродушной насмешливостью, памятные всем эпизоды из прошлых боёв, спрашивал, тут же отвечал на реплики, хвалил, критиковал, и если замечал, что с ним не все согласны, тотчас же чертил сучком на земле схему расположения наших и немецких окопов и доказывал свою правоту. Это было похоже на обычные его беседы во взводах, которые парторг очень любил, — только там бойцы окружали его вплотную и расспрашивали обо всём, начиная с очередной выдачи обмундирования и кончая вторым фронтом. «Вот так и мне надо научиться разговаривать с бойцами», — подумала Лариса и вслед за тем с горечью вспомнила, что у неё ещё нет для этого ни опыта, ни фактов, ни знания людей, словом, ничего, чем обладал парторг.

Фёдор Фёдорович отошёл снова к пню, где сидел президиум, как бы показывая этим, что беседа закончена. Подумав, негромко добавил:

— В заключение, товарищи, мне хочется напомнить вам слова Михаила Ивановича Калинина, которые ясно раскрывают перед нами всё значение происходящего. Какая основная задача стоит перед комсомольцами? — спрашивает Калинин и тут же отвечает: это — участие в войне. Война — это самый коренной и решающий факт современной жизни. Нет сейчас более важной задачи, чем задача — побить врага… Для этого и послала нас сюда Родина, об этом мы должны помнить всегда. Не только самим воевать хорошо, но и добиваться, чтобы все воевали хорошо, — в этом суть вашей помощи командиру, ваш комсомольский долг, товарищи.

Ему ответили рукоплесканиями. Когда шум несколько стих, Лариса, повеселев, предложила комсомольцам высказаться.

Первым поднялся неприметный в толпе, щупленький, бритоголовый Пётр Семёнушкин. Был Пётр Семёнушкин тих и скромен — то ли по молодости, то ли от того, что стеснялся своего маленького роста и невзрачной наружности. Воевал тоже как-то незаметно, хотя и умудрялся всякий раз поспевать туда, где было всего тяжелей. Это о нём командир второй роты Макаров сказал: «Боец ничего себе, только огонька в нём маловато, злости настоящей нет».

Никто не ожидал, что именно Семёнушкин решится выступить первым. Поэтому-то и оживились все, когда он, смущённо комкая в руках пилотку, предстал перед собранием.

— Ну-ка, Петя, рубани, не бойся! — не удержавшись, весело сказал Кретов, подмигивая.

— Я, ребята… то есть, товарищи, вот о чём. Тут нам товарищ парторг говорил о взаимной выручке и вообще о поведении в бою. Я это дело так понимаю, что ежели один поднялся в атаку, то остальные не оглядывались бы, не мешкали, а шли бы за ним смело. Словом, как в уставе сказано. — Передохнув, Семёнушкин оглядел притихших бойцов и окрепшим голосом продолжал: — Мы-то, конечно, пойдём, комсомольцы, да это ещё не всё: как парторг сейчас сказал… Главное, чтоб каждый солдат за нами шёл, чтоб каждый в душе чувствовал себя комсомольцем…

— И Черепанов, Кузьма Ефимович, тоже? — деловито осведомился неугомонный Кретов.

— И Кузьма Ефимович, а что ж такого? — невозмутимо сказал Петя. — Ему хоть и за сорок перевалило, а воюет он получше кое-кого из молодых. Я про себя скажу. Кроме своего автомата я мало чем в бою интересовался. Стрелял, правда, исправно, в атаку не раз ходил, не отставал от других, все знают. А если взвод мои задачи не выполнил — я за это отвечать не хотел. А должен! Все должны отвечать, тогда и немца скорей побьём и крови своей прольём меньше.

— Нет, ты погляди на него, погляди, пожалуйста! — возбуждённо говорил Кретов, толкая локтем Быстрова. — Не узнаёшь? Ведь это же Петька, ей-богу, Петька! Вот тебе и тихоня. Каков оказался, а?

— А что? Он правильно говорит! — запальчиво крикнул кто-то.

— Кто ещё хочет выступить? — спросила Лариса, посветлевшими глазами оглядывая бойцов.

— Разрешите! — с живостью, словно отпущенная пружина, поднялся Быстров. — Правильно Семёнушкин сказал: не выполнил взвод задачи — виноваты в этом и мы, комсомольцы. В бою так: прозевал момент — проиграл, опередил врага — выиграл. Теряться тут нечего. А если какой человек теряется, ему надо помочь, показать, что и как надо делать. Потом он всюду за тобой пойдёт. В одиночку воевать нельзя. Но если потребуется жизнь отдать за всех, я отдам её, не колеблясь.

— Ясно! — крикнул Кретов. — Я с ним согласен.

— Ну, а с чем именно вы согласны? — улыбнувшись, спросила Лариса.

— Да вообще… — неожиданно смутился Кретов, встретившись с её сияющими глазами. — Согласен, стало быть, если потребуется, жизнь отдать для пользы дела. — Он вдруг испугался, что Потапова не поверила ему, тихо добавил: — Я, правда, ещё ни разу, ранен не был товарищ комсорг, но вы не думайте, что я за спины других прячусь. Вот пусть ребята подтвердят ежели я соврал. Да вы сами увидите, как в бой вступим.

Лариса на мгновение растерялась. Чувствуя, что краснеет, она посмотрела на Кожевникова, затем опять на Кретова и дрогнувшим голосом произнесла:

— Да разве я имею право… Разве я могу вам не верить? — и только тогда услышала, как сильно и часто бьётся у неё сердце…

*

После собрания всё ещё приятно взволнованная Потапова одна шла по лесу и думала о том, что, несмотря на их кажущуюся обыкновенность, фронтовики лучше, выше и сложнее тех людей, с которыми она сталкивалась раньше. Теперь, когда первое знакомство произошло, она желала лишь одного — поскорее вступить в бой и окончательно завоевать их доверие. Разумеется, пока она не научится по-настоящему бить врага, пока не станет, без всяких скидок, на равную ногу с фронтовиками, до тех пор она не будет обладать моральным правом вести их за собой, когда это потребуется. Следовательно, она обязана научиться не только по долгу службы, но и по долгу совести.

Уже совсем стемнело, когда Лариса повернула к штабу. Но не так-то легко было разыскать в темноте нужную тропинку. Скоро она поняла, что заблудилась, присела на поваленное дерево и прислушалась.

Сосновый лес глухо гудел от ветра и людского говора. Где-то негромко и отчётливо стучал мотор автомашины. Невдалеке под чьими-то шагами звонко ломались сучья. И вдруг с глубине леса возник чистый и высокий звук, — боец, повидимому, молодой и весёлый, затянул песню. Её подхватили другие, и пошла песья гулять по лесу из конца в конец, набирая силу и мощь, вольная и задушевная, много раз пегая и оттого милая каждому, — о кудрявой берёзке под окном, о девушке, которая по вечерам видит те же звёзды на небе, что светят и здесь, и так же мечтает о счастье, как мечтала о нём до войны, до разлуки с любимым…