— Ничего! — весело сказал Кретов. — Мимо летят, видишь.

Не снижаясь, «Юнкерсы» забирали вправо, неторопливо тянули на север. Наши зенитки молчали.

Быстров проводил самолёты немигающим взглядом, усмехнулся:

— Третий год к ним привыкаю, а всё как-то страшно. К пулям как будто привык, к минам тоже, снаряды ещё туда-сюда, можно терпеть, но вот бомбёжку не могу равнодушно переносить.

Кретов, присев на корточки, кивнул на возившегося с пулемётом Черепанова, сказал погромче:

— А вот Кузьма Ефимович самолётов ничуть не боится. Как увидит их, палит в небо до тех пор, пока вода в кожухе не закипит. Попасть-то он, конечно, и не думает, зато не так страшно.

Черепанов, не оборачиваясь, сделал вид, что не слышит, однако смех Кретова разозлил его. Не выдержав, сердито буркнул:

— Балабон… Сходил бы лучше, узнал насчёт завтрака, чем зубы-то скалить.

Кретов, посмеиваясь, растянулся на прохладной земле рядом с Быстровым, достал из кармана затейливо вырезанный алюминиевый портсигар, радушно предложил:

— Иди, закури, Кузьма Ефимович, потом свой агрегат дочистишь… Завтрак будет через час, я уже узнавал. — Он опять рассмеялся, но затем с серьёзным видом полюбопытствовал: — Ты вот что мне скажи, Кузьма Ефимович. Допустим, до войны ты в колхозе работал, и сейчас у тебя чуть что — опять же о земле да о пшенице речь, а на завод, к примеру, ты пошёл бы, а? Ты ведь кузнечное дело неплохо знаешь, с твоим характером, глядишь, скоро бы ты и мастером стал.

— Я мастером везде могу стать, ежели захочу, — с достоинством произнёс Черепанов. — На завод, говоришь? Ну, нет, — снисходительно улыбнулся он, очевидно, удивляясь про себя наивности Кретова. — Куда бы это я от земли пошёл? Я с детства к ней привык, изучил её не хуже любого агронома, а эта наука, брат, сложная. Земля, она умного подхода к себе требует, нерадивому урожая не даст. Я ещё до войны в колхозе за урожай первый ответчик был, вроде инспектора, а после войны тем более придётся, я так думаю.

— Это, пожалуй, верно, — охотно согласился Кретов. — Каждого к своему делу тянет. Меня вот, к примеру, к токарному станку, — ох, и соскучился я по заводу, братцы! Быстрова — и институт, а немцев вон в могилу. А иначе чего бы они тут сидели, гады, на чужой земле, скажи, пожалуйста?

— Поди-ка, втолкуй им, — со сдержанной злобой сказал Черепанов и коротко сплюнул. — Погоди, доберёмся мы и до их территории, тогда они не таким голосом завоют. Ох, доберёмся!

Быстров молчал, задумчиво жуя губами пересохшую травинку. Вспомнилась ему мать такой, какой он видел её в последний раз: худенькая, почти до ног покрытая вылинявшей зелёной шалью, с ввалившимися, без единой слезинки, глазами. Вот она благословила его, притянула к себе, легонько прижала к груди и за руку повела на просторное, увитое хмелем, крыльцо. Да, тогда мать мужественно сдерживала слёзы, не хотела расстраивать Сергея, но Быстров знал, что короткие странички его писем впитали немало материнских слёз за эти два года. И ещё он знал, что если, настигнет его смерть, то мать всё равно не поверит этому и не перестанет ждать сына с войны, только седых волос, может быть, прибавится у неё, да глаза ввалятся ещё глубже.

Кретон внезапно, толкнул Быстрова в бок, недовольно сказал:

— Сергей, ты что?.. Тоску своим видом наводишь. О чём задумался?

Быстров выплюнул травинку, улыбнулся.

— Да так… О матери вспомнил. У меня ведь одна мать дома осталась, отец ещё в тридцатом году умер. Жалко её, особенно если подумать, что меня убить могут. Умирать-то я, понятно, не собираюсь, а всё же… Мне, Антон, обязательно с войны живым надо вернуться. Я в жизни многого задумал достичь и достигну, даже если придётся ещё раз воевать.

— Это с кем же ещё воевать? — насторожился Кретов.

— Ну, мало ли с кем… Кроме немцев, думаешь, других охотников до нашего добра не существует? Это сейчас, когда им деваться некуда, капиталисты с нами дружбу ведут. А сами, гляди, нож за нашей спиной точат.

— Понятно, — кивнул Кретов. — Парторг как-то говорил, что им наши успехи не особенно нравятся. Ну, это, конечно, их дело. А насчёт новой войны пусть не думают: достанется не хуже, чем Гитлеру. Знаем теперь, как с ихним братом управляться.

— Вот, вот… Ну, речь сейчас не об этом, я только сказал, что умирать не хочу и своего всё равно добьюсь, понял?

— Я-то понял, — хмуро ответил Кретов. — А ты о смерти лучше бы совсем не вспоминал. Кому же умирать охота? Ты слыхал, Кузьма Ефимович?

— Слыхал. Не одобряю, — внушительно произнёс Черепанов. — О смерти думать — лучше не воевать. Толку мало будет.

Быстров заговорил с лёгкой досадой в голосе:

— Да ну вас, в самом деле! Что вы меня агитируете? Будто я сам не знаю, что надо, а чего не надо. Скажите-ка лучше, если вы такие умные, сколько мы тут стоять будем, — день-два?

— Не больше, — твёрдо ответил Кретов. — Слышишь музыку?

Все трое прислушались. С юго-запада доносились глухие, с каждой минутой нарастающие орудийные раскаты.

— Выстрелы? — спросил Быстров.

— Нет, разрывы, — авторитетно заявил Черепанов. — Нервничает, видать, фриц.

— Завтра мы ему хвост прищемим, меньше будет огрызаться, — добавил Кретов.

*

Вернувшись с командирами рот с рекогносцировки намеченного для прорыва участка, Привалов решил, позавтракать. Впрочем, сам он едва ли бы вспомнил о еде (срочных дел, как всегда перед наступлением, было много), если бы заботливый ординарец не напомнил ему об этом. Устроившись под разлапистой елью, Привалов, Кожевников и новый начальник штаба Сумароков молча ели горячий борщ прямо из котелков, поставленных на разостланной плащпалатке.

Присланный вместо Трубникова ещё в июне, Павел Васильевич Сумароков уже не считался в батальоне новичком — к нему успели привыкнуть и офицеры и бойцы. Это был коренастый, чуть ниже среднего роста, несколько угловатый, неторопливый человек лет тридцати пяти. Крупная голова и такое же крупное, словно высеченное из камня, лицо производили на первый взгляд впечатление силы, даже грубости. Но стоило Сумарокову улыбнуться, как его лицо сразу преображалось. Мягкая, доверчивая, почти застенчивая улыбка начисто скрадывала природную суровость внешнего облика. Небольшие карие глаза смотрели на собеседника пытливо и доброжелательно. Сумароков был со всеми неизменно вежлив, всегда безукоризненно одет и выбрит, наружно спокоен — и этим в какой-то мере походил на комбата.

Привалов недолго приглядывался к нему. Они поговорили по душам в первый же вечер, и тогда же выяснилось, что Сумароков бывал и работал в городе, в котором Привалов родился и вырос. Общих воспоминаний им хватило на всю ночь, а ничто так не сближает на фронте людей, как общие, дорогие обоим воспоминания…

— Вот это аппетит, я понимаю! — сказал Фёдор Фёдорович, покончив с борщом и вытирая со лба проступивший пот. — Будто два дня не ел. Свежий воздух действует, что ли?

В это время из-за деревьев появился лейтенант Курочкин. Веснущатое, подвижное лицо его, против обыкновения, казалось и смущённым и серьёзным, а глаза так и искрились весёлым лукавством. Оглянувшись зачем-то, он присел перед комбатом на корточки, торопливо заговорил:

— Разрешите, товарищ капитан?.. Я только что из штаба бригады. Ходил туда за картами, попутно справлялся насчёт маршрута. Сказали, что пока всё остаётся по-старому. Так вот, выхожу я из штаба на дорогу, стал закуривать, смотрю — подходит ко мне этакая брюнетка в хромовых сапогах, младший лейтенант по званию. Никак, думаю, корреспондент из газеты, не иначе. У нас и медсанвзводе таких нет… Ну, подошла, поприветствовала, как положено, и спрашивает — верно ли, что я из батальона Привалова. Да, отвечаю, в чём дело? Вот и хорошо, говорит, пойдёмте вместе, я назначена к вам комсоргом. И называет свою фамилию — Потапова. Вот, думаю, это новость! Сначала не поверил даже, а потом разговорились, оказывается, верно, комсоргом. Ну, я, конечно, привел её сюда, оставил в штабном автобусе, а сам побежал вас искать. Позвать, товарищ капитан? — Курочкин выпрямился, ожидая ответа.

Сумароков и Кожевников весело переглянулись. Привалов некоторое время молчал, затем сухо произнёс:

— Зови её сюда, лейтенант.

— Слушаюсь, — удивлённый холодным тоном комбата, ответил Курочкин, круто повернулся и исчез за деревьями. Привалов, хмурясь, дотянулся рукой до нижней ветки, сломил её, рассеянно посмотрел вслед адъютанту.

— Не представляю, что она здесь будет делать? — сказал он, пожимая плечами. — В батальоне нужен такой комсорг, который мог бы не только газеты бойцам читать, но и по-пластунски ползать. А как же иначе? Это же, прежде всего, вожак, воспитатель молодёжи, а не просто — лишь бы должность была занята. Неужели ей не нашлось бы работы в более спокойном месте? Ну, девушка-врач, это я ещё понимаю, но девушка-комсорг, да ещё на передовой, — это, извините, не подходит.

Фёдор Фёдорович слушал комбата с недоумением. Неужели Привалов говорит всё это серьёзно? Вытерев платком начинающую лысеть голову, скрывая раздражение, парторг сказал:

— Я тебя не понимаю, Николай Владимирович. Девушка-комсорг — чего же тут особенного? Будто у нас в армии нет девушек-снайперов, связисток, партизанок. И каких девушек! Взять хотя бы санинструктора Аню Сагайдачную, её ранило под Бредниками, помнишь? Ты же сам представил её к награде, и вдруг такое неверие! По-моему, нет никаких оснований сомневаться в разносторонних способностях наших девушек, факты говорят обратное. Как знать, может быть, именно Потапова окажется здесь на своём месте.

Фёдор Фёдорович, так и не встретив прямого взгляда комбата, повернулся к Сумарокову, как бы прося его подтвердить столь простую истину. Сумароков дипломатично улыбнулся.

— Мне кажется, судить о человеке, не узнав, на что он способен, по меньшей мере, преждевременно.

— Вот именно! — согласился парторг.

Появление Потаповой прервало дальнейший разговор. Рядом с ней шёл Курочкин, выглядевший теперь строго официальным, хотя это и стоило ему большого труда. Подходя, он что-то шепнул на ухо девушке, показывая глазами на поднявшегося с земли Привалова. Почему-то волнуясь, поднялся и Фёдор Фёдорович.

Она остановилась в трёх шагах. Уверенно подбросив руку к синему берету, доложила:

— Товарищ капитан! Младший лейтенант Потапова явилась в ваше распоряжение… — И поспешно, чувствуя устремлённые на неё взгляды, подала служебное предписание.

Быстро пробежав глазами по отпечатанным на машинке строчкам и узнав, что прибывшую зовут Лариса Михайловна, Привалов сказал:

— Здравствуйте. — Он пожал её тёплую руку, показавшуюся слишком маленькой и хрупкой. — Очень кстати прибыли — завтра мы уже будем в бою. Знакомьтесь: начальник штаба капитан Сумароков, а это парторг батальона капитан Кожевников. Моя фамилия Привалов.

— Надеюсь, вы не будете жалеть, что попали к нам, — мягко произнёс Сумароков. — Народ у нас простой, хороший, молодёжь вам определённо понравится.

Улыбнувшись, девушка обратилась к парторгу:

— Я думаю, на первых порах вы не откажете мне в помощи? В армии я, правда, давно, но на фронте не приходилось работать.

— Помогу, конечно! — живо ответил Фёдор Фёдорович. — В любое время, по любому вопросу. Но комсомольские дела вам придётся принять сегодня же, завтра, пожалуй, некогда будет. Жаль, конечно, что до боя вы не успеете со всеми комсомольцами познакомиться как следует, зато в бою увидите каждого во весь рост. Могу только сказать, что работать с нашими ребятами одно удовольствие, а воевать… Да вот пусть комбат скажет, как комсомольцы воюют.

Привалов, пристально наблюдавший за Потаповой и не ожидавший подобного вопроса, ответил не сразу.

— Не скрою, комсомольцами я доволен. Надеюсь, что и впредь они не подведут. — И, внезапно меняя тон, добавил: — Знаете, товарищ Потапова, мне почему-то кажется, что я вас где-то встречал. Вы не помните?

Она взглянула на него недоверчиво.

— Нет, не помню. Вы, очевидно, ошиблись.

— Возможно, — задумчиво произнёс он. — Где вы учились?

— До войны — в средней школе. В сорок втором году окончила военно-политическое училище.

— Училище? Разве девушек туда принимают?

— О, это была целая история, — смущённо улыбнулась Потапова.

Комбат, казалось, ожидал иного ответа.

— В каких частях служили? — отрывисто спросил он.

— В зенитном подразделении, который охранял одну прифронтовую станцию. Оттуда прибыла к вам, — не менее сухо отвечала она, заметив оттенок неприязни в его голосе и невольно настораживаясь.

— И что же, случались на станцию налёты? — чуть приметно усмехнулся Привалов.

— Да, случались. Иногда по четыре налёта за сутки, — не без некоторой гордости сказала девушка.

Фёдор Фёдорович, в душе сердясь на Привалова, счел необходимым вмешаться.

— Может быть, мы пройдём сейчас по ротам, познакомимся с ротными комсоргами, а уж потом организуем собрание? Конечно, если вы не очень устали…

— Да, да, идёмте, пожалуйста, — обрадовалась Потапова, с благодарностью посмотрев на парторга.

По дороге Фёдор Фёдорович обеспокоенно думал: «Какая это муха укусила комбата, хотел бы я знать? Испортил человеку настроение, а за что? По-моему, Потапова девушка, как девушка, я бы сказал — красивая девушка, а работать она, возможно, не хуже любого будет. Тут важно помочь человеку, ободрить его, а иронизировать каждый сумеет. Прямо-таки неудобно за Привалова становится. Да и не похоже это на него. Разве сами-то мы не были новичками? Это теперь нам кажется всё ясным и понятным, а сначала тоже страшновато было, нечего греха таить…».

По её лицу и по тому, как она рассеянно и бегло осматривалась по сторонам, Фёдор Фёдорович заключил, что Потапова чувствует себя не совсем уверенно, и ему стало жаль её.

С каждым новым человеком, попадавшим в батальон, парторг считал своим долгом познакомиться ближе и не выпускал его из поля зрения до тех пор, пока тот совершенно не осваивался. Если это был новичок, Фёдор Фёдорович подолгу беседовал с ним в присутствии опытных бойцов, причём всегда старался, чтобы бойцы не просто слушали его, а и сами делились с новичком теми знаниями, которые приобретаются только в боях. Обычно такой непринуждённый разговор ободрял новичка, внушал доверие к новым товарищам. И Фёдор Фёдорович не сомневался, что именно вот эта атмосфера взаимного доверия, созданная вокруг новичка с первых же дней, помогала ему выдержать в дальнейшем любые невзгоды. Парторг потому, собственно, и торопился сейчас познакомить Потапову с ротными комсоргами, что считал это предварительное знакомство необходимой подготовкой к большому разговору на комсомольском собрании. Он хорошо знал эти собрания и был убеждён, что после него Потапова почувствует себя не только увереннее, но и сама сумеет вдохнуть эту уверенность в других, когда потребуется.