В отсечном окопе, ближнем к дороге, Привалов увидел бойцов.

— Все живы? Ну и прекрасно. А немец пусть пока бьёт, гром без молнии не страшен.

Ему улыбнулись. Сидевший перед ним боец, привстав, пропустил комбата вперёд. Через десяток метров окоп выходил на поверхность, — соединить его с соседним, где находился командир роты, не успели. Почему-то Привалову показалось унизительным ползти на животе. Он приподнял голову, осмотрелся. Мины рвались впереди и справа, осколки долетали сюда уже обессиленными. Забыв предупредить Короткова о своём намерении, Привалов выскочил наверх и побежал по открытому полю. Но ординарец не отставал от комбата ни на шаг. Они бежали почти рядом, тяжело дыша, не видя, что творится вокруг. Уже у самого окопа, споткнувшись, Привалов упал. Чьи-то руки втащили его в окоп, поставили на ноги, кто-то подал слетевшую с головы фуражку.

— Не ранило вас, товарищ комбат? — спросил сержант Быстров, занявший своей крупной статной фигурой чуть ли не весь проход.

— Нет. Как тут у вас дела, Быстров?

— Обыкновенно, товарищ капитан. Замечаете, огонь стал чаще. Сейчас, должно, атака будет.

— Обидно, видать, немцам за вчерашнее, — усмехнулся Привалов. — Удержим, Быстров, дорогу, как думаешь?

— Сами брали — неужели отдадим? Удержим, конечно.

Пробираясь по окопу, Привалов видел, как Черепанов, припав к щиту, счищал пилоткой грязь с пулемётного кожуха; гимнастёрка на его спине так и не просохла после ночной работы и плотно прилипла к лопаткам. Рядом двое молодых бронебойщиков налаживали для стрельбы своё длинное, несуразное с виду, ружьё.

Макаров, оторвавшись от бинокля, торопливо козырнул, сквозь зубы сказал:

— Идут, товарищ комбат. Шесть танков и пехота.

— Значит, я не ошибся, — произнёс Привалов. — Они пошли там, где я предполагал. Теперь слово за нами.

— Приготовиться! — отрывисто крикнул Макаров и решительным жестом сдвинул на затылок фуражку.

Неожиданно наступила тишина. Все как-то сразу почувствовали себя легче, свободнее, и в то же время новое выражение собранности и готовности появилось на всех лицах. Те, кто курил, затягивались дымом про запас, кто не успел свернуть, — прятал кисет в карман. То там, то здесь вспыхивали короткие разговоры.

— Батарея бы не подвела.

— Не подведёт, не в первый раз!

— Ты за батарею не беспокойся, сам гляди в оба.

— Сколько их? Кажись, шесть, а?

— А хоть бы и десять, один чорт. Не пропустят.

— Кто не пропустит?

— Кто? Мы с тобой, дядя. Автоматом по башке — и ваших нет.

— Во-во!

Быстров, не отрывая взгляда от появившихся в дальнем конце поля танков, достал из вещевого мешка тёплые, пузатые гранаты, положил их возле правого локтя на бруствер. Зажав твёрдыми губами потухший окурок, зло прищурившись, ждал.

Ровный, приглушённый гул танков всё ближе, ближе. Скоро гул превратился в отчётливый лязг гусениц. Танки открыли стрельбу из пушек, и тотчас возобновили огонь немецкая артиллерия и миномёты. Никто не заметил, когда именно начала стрельбу наша батарея, укрытая в кустах, позади окопов.

Однако танки, опасаясь прямых попаданий, прибавили скорость и растянулись в неровную охватывающую цепь.

— Спешат наши артиллеристы, — поморщился Макаров, разглядев, что снаряды рвутся позади танков.

— Ничего, ничего. Следующий залп будет удачнее, — спокойно отозвался Привалов.

Уже простым глазом было видно, что немецкая пехота, ведя беспорядочную стрельбу, ни на шаг не отстаёт от своих танков, строго выдерживая дистанцию.

— Не понимаю, почему молчит Володин? — снова не вытерпел Макаров и оглянулся, будто Володин стоял тут же, за спиной.

Привалов тоже думал об этом, но промолчал, вспомнив, что аккуратный Володин любит бить наверняка и, несомненно, ударит во-время.

Через минуту миномётчики дали первый залп, за ним другой, а потом сразу перешли на беглый огонь, накрывая бежавших немцев. Тем не менее немцы продолжали перебегать, не замедляя темпа. Лишь опытный глаз мог заметить, что их цепь редеет после каждого залпа.

Сухой треск автоматов раздался почти одновременно по всей линии и уже не прекращался до конца боя.

Коротков, стрелявший тщательно, короткими очередями, вдруг повернулся к комбату, возбуждённо закричал:

— Ага! Попался один, видите!

Танк, шедший крайним справа, остановился, из верхнего люка показался человек, за башней заклубился чёрный густой дымок. Вслед за ним был подбит и второй, но зажечь его удалось лишь после четвёртого подряд попадания.

Застучал пулемёт Черепанова. Он до сих пар молчал и теперь, словно навёрстывая упущенное, бил яростно, предельно длинными очередями, и немцы вынуждены были надолго залечь. Потом они ещё пытались не раз подняться, но бежали как-то толчками, вразброс, словно подталкиваемые порывами ветра.

Как только заработал пулемёт Черепанова, Быстров понял, что пехота не выдержит, а без неё и танки неминуемо повернут обратно. Он не мог примириться, что танкам удастся сравнительно легко отделаться. Конечно, думал сержант, пушки — хорошая вещь, и бьют они подходяще, но ведь и граната тоже не зря сделана. Он не терял ни одной минуты. Подтянув потуже ремень и засунув гранаты за пазуху, Быстров вылез из окопа и пополз навстречу танкам.

— Сергей, куда? — услышал он испуганный голос товарища, только теперь догадавшегося о намерении сержанта. — Артиллеристы и без тебя их добьют, слышишь!

Привалов также заметил ползущего от окопов человека, но вернуть его было уже поздно.

— Это Быстров, — пояснил Макаров и улыбнулся пересохшими губами. — Не выдержал… Нервный парень, — почти с удовольствием добавил он.

— Зря рискует. Разве пушек мало? — тихо сказал Привалов. Обернувшись, крикнул: — Поддержать огнём! Почему молчат бронебойщики?

— Выжидают, чтобы не промахнуться, товарищ капитан, — ответил Макаров.

Быстров залёг в глубокой воровке, и держа гранату в вытянутой руке, следил за надвигавшимся на него танком. Впервые Быстрову пришлось услышать так близко звук немецкого выстрела. Однако ни страха, ни чувства обречённости не было в душе сержанта. Инстинктивно втягивая голову в плечи, он желал лишь одного — чтобы танк поскорее приблизился на расстояние верного броска, Быстров был уверен, что не промахнётся. Только бы скорей…

Кажется, пора. Опершись локтем левой руки, чуть привстав, он с силой взмахивает правой рукой и в ту же секунду приникает лицом к земле. Взрыв… В последний раз взревев, танк повернулся на месте и замер. Сорванная с прицела пушка, помедлив, вдруг стала опускаться, отыскивая новую цель. Быстров увидел прямо перед собой чёрное дуло и уже замахнулся вторично, но в это время снаряд ударил в борт, за ним другой — в башню, и танк задымил. Длинный ствол, дрогнув, откатился вместе с башней в сторону.

Облегчённо вздохнув, Быстров лёг на спину, затем снова повернулся и выстрелил из автомата по броне. Из танка никто не появлялся. «Ну и чорт с вами, горите живьём, если нравится», — решил сержант, готовясь ползти обратно. Однако второй танк, видимо, обнаружил Быстрова и прижал его к земле длинной пулемётной очередью. Всё-таки Быстров успел заметить, что танк разворачивается и не может бить прицельно. «Уйдёт, сволочь!» — холодея, подумал он и, перевалившись на бок, метнул последнюю гранату. Но бросок запоздал. Не удержавшись, Быстров выпустил по уходившему танку половину диска и тяжело сполз на дно воронки…

Привалов подбежал к противотанковому ружью в тот момент, когда второй танк шёл на Быстрова. Оттолкнув наводчика, он прижал к плечу обмотанный суконкой приклад, прицелился, но вдруг шальная пуля ударила в правую руку пониже локтя. Комбат, не успев нажать на спуск, выронил ружьё и крикнул наводчику:

— Стреляй!

Разрывая на ходу перевязочный пакет, подбежал Коротков. Его круглое, бледное лицо было встревоженным.

Заставив Привалова сесть, Коротков обнажил ему предплечье, крепко забинтовал. И только тогда в глазах ординарца вместо недавней тревоги появилось недовольство.

— Ну, чего, спрашивается, понадобилось вам самим стрелять? Ваше дело командовать, а стрелять всякий может, — вполголоса сказал он. — Теперь фрицы столь резво удирают — их никаким ружьём не достанешь.

Через минуту торопливо подошёл Макаров. Он запыхался, фуражка была плотно надвинута чуть ли не на глаза. Увидев бинт, хрипло спросил:

— Кость задело?

— Кажется, нет. — Привалов пошевелил пальцами, затем всей рукой. — Ерунда. Сквозная. В три дня затянет. Но обидно, помешали выстрелить.

Макаров медленно снял с головы фуражку и опустил глаза.

— Ты что? С Быстровым что случилось? — спросил Привалов.

— Нет, Быстров цел и невредим, он подбил танк… — Макаров присел на корточки и, всё так же не поднимая глаз, тихо добавил: — Сейчас из деревни звонили.

— Ну?

— Убит Саша Трубников.

Опираясь здоровой рукой об окопную стенку, Привалов выпрямился, хотел, видимо, ещё что-то спросить, но не спросил, только плотнее сжал губы и шагнул мимо растерянного Макарова.

*

На полпути его встретила машина. За рулём сидел Ерофей Петрович Мокин, с мрачным, собранным в сплошные морщины лицом, с нависшими на глаза лохматыми бровями. Привалов не стал его ни о чём расспрашивать, молча влез в кабину, и вскоре они въехали в Юхновку. Спрыгнув на ходу, комбат бросился к знакомой избе.

Трубников лежал на носилках посреди избы, прикрытый одеялом, со сложенными на груди худыми руками, прибранный и чистый, похожий на подростка. Лицо его, страшно похудевшее и неузнаваемое, было в землистых пятнах. Тёмнорусая, курчавившаяся, как у живого, прядь волос легла поперёк лба, и, когда открывали дверь, ветерок чуть-чуть шевелил её.

Привалов опустился перед ним на колени, долго всматривался в такое знакомое лицо друга, пытаясь найти в нём следы прежнего осмысленного выражения. И от того, что следов этих не было, стало ещё тяжелее и обиднее.

Выпрямившись и заметив рядом врача, Привалов спросил:

— Как это случилось?

— Я, право, не знаю, Николай Владимирович. Говорят, он с помпотехом выводил из-под обстрела машины. На беду, две машины сразу загорелись. Кое-кто из шофёров попрятался, хотели, видно, переждать налёт. Ну, вы же знаете, Саша какой, — сам бросился машины тушить, ну и…

— Скажите, Нина Ивановна, он сразу умер?

— Да, через несколько минут. Осколок проник в брюшную полость.

— Что он говорил?

— Говорил, что обидно умирать раньше времени… Всё вас ждал, а когда понял, что не дождётся, сказал, чтобы вы взяли у него в левом кармане какую-то фотокарточку и берегли бы её в память о нём. И документы тоже. И ещё предупредил, что отсылать их пока некуда.

Голос Нины Ивановны дрогнул, она отвернулась. Привалов взял её за узкие плечи и крепко сжал их. Склонившись, на мгновение прикоснулся щекой к белым, выбившимся из-под берета волосам, глубоко вдохнул их милый домашний запах, но слов ободрения так и не нашёл…

Трубникова похоронили за околицей, рядом с высоким, расщеплённым снарядом тополем. Поставили над могилой белый берёзовый столбик, прибили, дощечку с надписью, молча разошлись. И только Привалов долго ещё стоял один с непокрытой головой, словно ждал чего-то. Может быть, он всё ещё не верил, что Трубникова нет, а может, вспоминал его последние слова, сказанные утром, стараясь до конца понять их значение и смысл.

В штаб Привалов вернулся уже к вечеру. Позвонил Макарову и Овсюку, — оба заверили, что у них всё в порядке, немцы притихли, и ночь, безусловно, пройдёт спокойно.

*

В конце июня бригаду отвели на отдых. Потекли дни учёбы, такие же напряжённые и стремительные, как и в боях. Прибывало пополнение, в большинстве молодёжь, не раз нюхавшая порох, — из госпиталей, из запасных полков, были и новички, ещё не слыхавшие орудийного грома. В ночных тренировочных маршах, на стрельбище, в долгих задушевных разговорах по вечерам рождалась и крепла та дружба не похожих друг на друга людей, которая в бою превращала батальон в единую братскую семью. «Старички», вынесшие на своих плечах всю тяжесть недавних боёв, ревниво берегли славу своего батальона. Один из самых заслуженных и всеми уважаемых «старичков», Кузьма Ефимович Черепанов, любил повторять:

— Наш батальон, братцы, в бою завсегда первым идёт. Потому и полковник нас уважает. Так что плестись в хвосте нам традиция не позволяет, так и запомните.

Когда грянула битва на Курской дуге, нетерпение и досада охватили людей. Надеялись, что через день-два и они получат приказ о наступлении, однако вместо этого начались бесконечные марши, передислокации, смена одной стоянки на другую, а затем и того хуже — бригаду загнали подальше от больших дорог и вновь заставили продолжать учёбу.

Так прошёл весь июль.

Сражение под Курском и Белгородом вылилось в мощное наступление Красной Армии на Орёл и Белгород, на Брянск и Харьков. 5 августа в честь освобождения Орла и Белгорода в Москве впервые был дан салют из ста двадцати орудий.

Фронт наступления ширился с каждым днём. Вскоре он захватил и северный край смоленских лесов. Сосредоточенные в них войска получили долгожданный приказ…

* * *

В одну из тёмных августовских ночей батальон Привалова был по тревоге поднят, посажен на машины и двинут на северо-запад. Ехали без остановок, не зажигая фар. К шести утра батальон полностью сосредоточился в густом хвойном лесу, в трёх-четырёх километрах от переднего края.

Едва были заглушены моторы, не успели ещё бойцы размять ноги и выкурить по первой цыгарке, как над лесом появилась шестёрка «Юнкерсов». Появление бомбардировщиков в столь ранний час было так неожиданно, что людям и в голову не пришло прятаться. Возмущала каждого мысль, что немцы, видно, пронюхали о готовящемся прорыве и намерены если не сорвать, то хотя бы ослабить бомбёжками нависший над ними удар.

— Чорт знает, что такое! — с сердцем сказал Быстров, стягивая с ноги сапог и глядя в небо. — Не успели приехать — и уже нас встречают. Неужели бомбить, подлюга, начнёт? А ты знаешь, Антон, сколько войск в этом лесу понапихано?