Насыпь очистили после короткой схватки, но деревню пришлось брать уже в темноте. Пройдя Юхновку, батальон закрепился по обе стороны большака, в двух километрах за околицей.

Трубников отыскал комбата в кювете, ещё не просохшем от недавних дождей. Тут же сидели и командиры рот. Привалов попросил Трубникова присесть и нетерпеливо спросил:

— Ну? Что нового?

— Только что получен приказ: закрепиться, быть готовыми к отражению контратак.

— Как? Значит, больше не наступаем? — спросил Макаров и, поперхнувшись табачным дымом, закашлялся.

— По-видимому, да, — ответил Трубников. — Обстановка изменилась, товарищи. Оказывается, мы вырвались далеко вперёд, наши соседи отстали.

— Перед высотами? — быстро спросил Привалов. — Что ж, всё ясно. Будем закрепляться. Железную дорогу нам отдавать никак нельзя. К утру мы должны быть в земле. Имейте в виду, товарищи офицеры, окопы рыть полного профиля.

— Да уж это само собой, — кивнул Макаров. — Земля, однако, тут на бугре твёрдая.

— Зато уж вроемся — никакой снаряд не возьмёт, — улыбнулся Кожевников, приседая на корточки рядом с офицерами. — Это разве земля? Вот под Москвой в сорок первом рыли — куда была твёрже. Сам знаешь, потоптался немец на той земле и вспять пошёл. Так и здесь будет.

— Сам бы он не пошёл, если бы в шею ему не натолкали, — рассмеялся Макаров.

— Вот, вот, я же про это и говорю. Между прочим, я был в твоей роте, бойцы уже окапываются. Даже ужина не стали дожидаться. Спрашиваю у одного: надолго ли, мол, тут устраиваешься. Смеётся. Если бы надолго, говорит, не стоило и деревню брать. Задерживаться нам время не позволяет… Вижу, человек торопится, пришлось и мне за лопату взяться. Я ведь когда-то землекопом работал, было такое дело. Не отвык.

— Я хоть и не работал до войны, а здесь лопатой научился орудовать не хуже любого землекопа, — заметил Макаров.

— На войне, брат, всему научишься, — усмехнулся Фёдор Фёдорович. — Закалка на всю жизнь останется… Значит атаковать немцы собираются — так, что ли, Трубников? Ну-ну. Поглядим, что у них выйдет.

Уже перед рассветом в батальон явился из штаба бригады офицер связи. Вместе с Приваловым он прошёл по окопам, дал несколько указаний, и вот сейчас они возвращались в Юхновку, молчаливо сосредоточенные и уставшие…

Встреча и разговор с местными жителями немного оживили их. Бугров оглянулся вслед старику, затем негромко сказал:

— Задача, я думаю, вам ясна, капитан: удержаться во что бы то ни стало. — Он пожал сутулыми плечами и поморщился. — Положение явно обострилось, очевидно, остановка сейчас неизбежна. Ваш батальон впереди всех, скорей всего немцы обрушатся именно на вас. Учтите, близких соседей у вас нет, фланги…

— Ясно. За фланги я не боюсь, они обеспечены всем необходимым. К тому же, я убеждён, что немцы пойдут по большаку, в низину они не полезут. — Привалов остановился возле небольшой покосившейся избы, кивнул: — Вот мой штаб. Трубников, как видно, решил больше землянок не рыть.

— Ну, я пойду, — сказал Бугров. — Мне кажется, зацепились вы крепко, назад не тронетесь.

— Слыхал, что старик говорил? — улыбнулся комбат. — Не тронемся.

— Желаю удачи. До свиданья.

— До свиданья. А может зайдёшь ко мне? Чудесно бы позавтракали. Нет? Ну, как хочешь… Да, чуть не забыл: как Старцев поживает?

— Он теперь ротой командует, слышали, наверно? С виду такой же нелюдим, но взводные на него не обижаются. Я вчера у него был. Похудел, седой почти стал, однако доволен. Я, говорит, больше всего боялся, что комбриг меня в резерв отправит. Видать, много он за эти дни передумал, оттого и седых волос прибавилось… Под Ильинской его рота в качестве десанта с танками действовала. Замечательно, знаете, действовала, взаимодействие было налажено образцово. В общем, Старцев оправдывает себя.

— И оправдает, вот увидишь, — уверенно подтвердил Привалов. — Спесь с него комбриг сбил, а с горячкой он и сам постепенно справится. Старцеву сейчас главное — поменьше о себе думать, остальное приложится…

Кивнув, Бугров молча пожал комбату руку.

*

Минуя поломанные ступеньки, Привалов вскочил на крыльцо и открыл обитую войлоком дверь.

Трубников, обхватив ладонями голову, склонился над столом и при входе комбата даже не шевельнулся. Лежавшая перед ним карта была свёрнута. О чём он думал?

Улыбаясь, Привалов с минуту постоял у порога, затем прошёл к столу, устало опустился на лавку, расстегнул ремень. Только тогда Трубников заметил его и поспешно спросил:

— Ну как?

— Был с офицером связи у Макарова, его рота вот здесь, справа от большака. — Привалов расправил карту и показал на ней окопы второй роты. — Говорят, немцы подкинули на наш участок свежий полк. Читал разведсводку?

— Читал, — ответил Трубников. — Приятного мало. Неужели стоять придётся долго?

— Не думаю… Так вот, насчёт контратаки. По-моему, прорываться они будут по большаку. Немцы же любят дороги и любят таран. Что ж, пусть попробуют.

— Конечно, пусть попробуют, — повеселев, сказал Трубников. — Всё равно отступать мы уже разучились. Выстоим, пополнимся людьми и, опять вперёд. На юге, кажется, тоже скоро начнётся, чувствует моё сердце. Немцам хочется отомстить за Сталинград.

— Под Харьковом они уже пробовали, ничего не вышло.

— Знаешь, Николай, что меня поражает? — возбуждённо заговорил Трубников. — Я отступал в сорок первом, видел и панику, и беженцев, на собственной шкуре испытал превосходство немцев в самолётах и танках. И я думал: успеем ли мы подготовить новые армии, снабдить их до отказа техникой? Ведь мы, на мой взгляд, удержались тогда в основном благодаря героизму наших людей. А теперь? Героизм остался тот же, а сколько прибавилось техники! Что ни месяц, её становится всё больше. Выходит, немцы наступали два лета, захватили огромную территорию — и стали слабее. Мы оборонялись, изматывали врага — и стали сильнее. Тебя это не удивляет?

— Это удивляет кое-кого за границей, а меня — нисколько. Так и должно быть. Товарищ Сталин ещё тогда, в начале войны, сказал, что наши силы неисчислимы. Забыл?

— Не забыл, а всё-таки как-то не верилось, — признался Трубников. — Я знал, что всё равно немцам нас не победить, но я рассчитывал именно на героизм народа, а не на технику.

— Ну, а товарищ Сталин рассчитывал и на то, и на другое. И, как видишь, не ошибся, — улыбнулся Привалов. — Голыми руками, брат, многого не сделаешь. Герои-одиночки судьбу войны не решат. А вот массовый, повседневный, иногда незаметный героизм всего народа как в тылу, так и здесь действительно делал и делает чудеса. Ну, мы опять повторяем с тобой общеизвестные истины. Хотя, впрочем, кое-кому напомнить о них не мешает… А где же обещанный завтрак?

— Я послал на кухню Короткова, сейчас принесёт. — Трубников не спеша начал свёртывать карту. — Я заказал жареную картошку, не возражаешь?

— Что ты! Я уж забыл, когда её ел. Пусть несёт да побольше.

Через минуту вошёл Коротков с котелками и тарелками.

После завтрака Трубников спросил:

— Ляжешь спать, Николай?

— Нет, не хочу, — ответил Привалов, снимая сапоги. — Когда шёл сюда, чуть не спал на ходу, а теперь чувствую, что не усну. А ты ложись, не теряй времени. День предстоит тяжёлый. Понадобишься — разбужу.

Трубников лёг на лавку, подложив под голову оставшуюся от хозяев подушку. А Привалов, разминая натруженные ноги, босой ходил по холодному крашеному полу и внимательно прислушивался к далёким разрывам. Мысленно он снова и снова проверял себя — всё ли сделано. Неужели его расчёт окажется ошибочным? Нет, не может быть… Нельзя же в самом деле располагать на то, что немцы пойдут слева — там рядом болото, танки неминуемо завязнут. Они вынуждены будут пойти справа, а здесь их есть кому встретить. А вдруг немцы начнут без артподготовки? Нет, спать безусловно не придётся, в любую минуту может быть звонок от Макарова. Хорошо бы сейчас. Чем скорей это начнётся, тем лучше, — ожидание изматывает.

Привалов искоса посмотрел на Трубникова. Тот ещё не спал и, кажется, спать не собирался. По его лицу и по неподвижному взгляду, устремлённому в потолок, трудно было понять, о чём он думает. Может быть о предстоящем бое, а может совсем о другом: о родном Минске, о семье.

«Семья… Мне хорошо, у меня и родители живы-здоровы, и друзья меня не забывают, а каково ему? Может, и матери уже нет в живых. За всю войну — ни одной весточки. — Привалов медленно дошёл до порога, круто повернулся. — Друзья… Да, Зоя не напишет неправды. Ах, Ольга, Ольга!.. Впрочем, какое мне дело до неё? Я же дал слово не вспоминать больше о ней». Он досадливо поморщился. С некоторых пор Привалов не переставал злиться на себя за то, что не может вспоминать об Ольге спокойно, так, словно у него никогда не было с ней близких отношений.

«К Макарову, что ли, пойти?» — сказал он себе, чтобы начать думать о другом, более важном и нужном, но, взявшись за сапоги, тут же бросил их, подошёл к Трубникову и почему-то тихо спросил:

— Ты чего, Саша? О доме загрустил, а?

Казалось, Трубников ждал этого вопроса. Повернувшись к Привалову, он заговорил горячо и проникновенно:

— Да, я давно хотел рассказать тебе. О доме, о матери я вспоминаю каждый день, но не только об этом. Меня волнуют и другие воспоминания. Без них я почувствовал бы себя страшно одиноким… Чаще всего мне вспоминается один летний солнечный день, веранда в цветах. Кругом тишина — и вдруг её голос. Я слышу его и теперь, стоит лишь закрыть глаза. Нет, это удивительно! Ты поверил бы мне, если бы хоть раз увидел эту девушку. Это такое чувство… Я не знаю, как объяснить… На всю жизнь! Я любил её — и больше всего боялся, чтобы она или кто другой не узнали об этом, Мы были хорошими друзьями, и, я не хотел отпугнуть её от себя преждевременным признанием. Я был счастлив уже тем, что слышу её, говорю с ней, сижу в классе за одной партой. А сейчас я счастлив воспоминаниями об этом. Грустно только оттого, что она, возможно, так никогда и не узнает о моём чувстве.

— Почему же не узнает? Помирать, что ли, собрался, — улыбнулся Привалов, присаживаясь на лавку.

Трубников покачал головой.

— Не в этом дело. Вот уже два года я ничего не слышал о ней. Где она? Может быть, погибла при отступлении, может, осталась в оккупации, а может, вот так же где-нибудь воюет, как мы с тобой. Война раскидала всех друзей юности. Где и когда будут встречи? И будут ли они?

— Будут, — сказал Привалов, хотя именно сейчас был меньше всего уверен в этом, и, подумав, добавил: — Только будут и новые встречи, Саша.

— Конечно, — подтвердил Трубников. — Сколько новых друзей появилось у каждого за войну. И у неё, наверно, есть новые друзья… Да, мы здорово изменились за эти годы. Я сужу по другим, по себе судить трудно. Знаешь, она мечтала об институте, о большой жизни, — как и все мы. А пришлось воевать…

Привалов больше не улыбался. Слушая Трубникова, он испытывал странное чувство, похожее на зависть к товарищу, к его искреннему волнению, к воспоминаниям, которых у него, Привалова, уже не могло быть.

Он опять против воли подумал об Ольге, и глухое раздражение, до сих пор сдерживаемое, прорвалось наружу.

— Грёзы юности, Саша. Пора бы уж тебе проще смотреть на жизнь, — заговорил Привалов, избегая смотреть Трубникову в глаза. — Я вот тоже был счастлив воспоминаниями, а сейчас они только мешают мне. Разочарование в юношеских идеалах, оказывается, тем тяжелее, чем дольше мы в них верим. Лучше, пожалуй, любить рассудком, чем одним сердцем, — по крайней мере, тогда меньше шансов ошибиться.

— Если бы любили только головой, а не сердцем, любви не было бы, — убеждённо сказал Трубников. — Я чувствую, сердце не может меня обмануть. Для меня теперь эта девушка всё — прошлое, настоящее и будущее. И если бы её не было…

— То пришлось бы её выдумать? — усмехнулся Привалов.

— Ладно, прекратим этот разговор, — холодно произнёс Трубников, снова ложась на спину. — Жалею, что я его начал, мне почему-то казалось, что ты меня поймёшь.

— Обиделся? — Привалов неловко взял Трубникова за руку. — Саша, друг ты мой, я же понимаю. Всё понимаю, чудак ты этакий, и завидую твоему счастью, — тебе и воевать так-то легче. А меня вот любимая девушка бросила, я и раскис. Я для неё, видишь ли, оказался человеком заурядным, да и неизвестно ещё, останусь я жив или нет. А годы, как говорится, идут… — Привалов махнул рукой и отвернулся.

Трубников мгновенно поднялся на локте.

— Я не знал об этом, Николай, извини, — с ноткой удивления сказал он. — Почему ты молчал до сих пор?

Привалов торопливо натягивал сапоги.

— Я хочу забыть о ней, Саша, потому и молчал. — Желая прекратить неприятный разговор, он добавил: — Пойду к Макарову, не нравится мне эта тишина. А ты ложись и спи. Потом некогда будет.

— Не хочу. Я не очень устал.

— Брось, по себе знаю. А впрочем, есть и для тебя дело. Машины у нас все в деревню стянуты?

— Помпотех все сюда подогнал. Думал, что мы вперёд пойдём, а теперь, пожалуй, опасно их здесь оставлять.

— Вот именно. Надо увести весь транспорт за насыпь, и поскорее. Займись этим, Саша. Деревню немцы насквозь просматривают. Обстрел будет точный.

— Хорошо. Сейчас вызову помпотеха, а потом — к вам, мне тут делать нечего.

Привалов не успел ответить.

*

Близкий разрыв потряс стены избы, лопнула в оконных рамах бумага. С потолка посыпались опилки. Коротков, дремавший возле дверей, вскочил, поправил на голове пилотку, выглянул наружу.

— По деревне бьёт, — сказал он.

Застегнув ремень, Привалов выбежал на улицу. Дорога, с засохшей после дождя глубокой колеёй, за околицей круто взбегала на бугор, исчезая за ним. На бугре, слева и справа, взмётывались фонтаны взрывов. Над головой со скрежетом пролетали тяжёлые снаряды. Пригибаясь, Привалов обернулся и заметил, как чёрные столбы выброшенной земли осыпались где-то за огородами.

«Неужели Трубников не успеет вывести машины? — с тревогой подумал комбат. — Нет, должны успеть. Пока что немцы бьют наугад».