Утро в больнице пахло лекарствами, кофе из автомата и усталостью.

Я сидела в кресле у окна и держала Марка за руку.

Не потому что он просил.

Он уже спал.

Просто если я отпускала его пальцы, мне снова начинало казаться, что всё это может повториться. Что он опять вскочит, полезет кому-то доказывать, что не больно, что нормально, что он справится, что его невозможно сломать.

Но сейчас он выглядел именно сломанным.

Не слабым.

Сломанным.

И от этого внутри всё сжималось.

На телефоне было сорок семь уведомлений.

Ася.

Мама.

Кирилл.

Чат курса.

Неизвестные номера.

Я открыла только сообщение от Аси.

Я у больницы. Меня не пускают. Ты живая?

Я быстро написала:

Живая. Он тоже. Позже выйду.

Почти сразу пришёл ответ:

Я привезла тебе кофе и нормальную кофту. И да, я уже готова убить его отца.

Я невольно улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Марк пошевелился на кровати. Пальцы у него дрогнули в моей руке, и я сразу наклонилась ближе.

— Не спишь?

Он открыл глаза не сразу.

Сначала нахмурился, будто возвращаться в реальность ему совсем не хотелось. Потом посмотрел на меня.

— Ты здесь.

Голос хриплый.

Тихий.

Совсем не похожий на его обычный.

— Нет, мне просто очень нравится больничный интерьер.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Я думал, ты уйдёшь.

— Мечтай.

— Уже.

Я закатила глаза, но рука сама сильнее сжала его пальцы.

Он это почувствовал.

Конечно.

Несколько секунд мы молчали.

Потом дверь палаты открылась.

Вошёл врач.

За ним — тренер.

А следом отец Марка.

Я сразу напряглась.

Марк тоже.

Это было заметно даже по тому, как у него изменилось дыхание.

Врач подошёл к кровати, проверил капельницу, посмотрел показатели, задал пару вопросов. Марк отвечал коротко, раздражённо, но без привычной дерзости. Сил не было.

— Неделя полного покоя, — сказал врач. — Потом контрольный осмотр. Хоккей — исключить минимум на месяц.

— Месяц? — резко сказал Марк.

— Да. И это при хорошем раскладе.

Тренер сложил руки на груди.

— Услышал?

Марк отвернулся к окну.

— Услышал.

— Я не шучу, Громов.

— Я тоже.

Врач ушёл.

И вот тогда в палате стало по-настоящему тяжело.

Потому что отец Марка всё ещё стоял у двери.

Молча.

Смотрел на сына.

Потом на меня.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

Марк не повернул головы.

— Нет.

— Марк.

— Я сказал нет.

Отец сделал шаг вперёд.

Я уже ждала, что он снова начнёт давить. Приказывать. Говорить этим ледяным голосом, будто в мире нет ничего, что нельзя купить или сломать.

Но он вдруг сказал другое:

— Я снял людей.

Марк медленно повернул голову.

— Что?

— Людей. Охрану. Тех, кто вчера приехал в отель. Их больше рядом не будет.

Я посмотрела на него с подозрением.

Марк тоже.

— И что? — спросил он.

Отец сжал челюсть.

Словно каждое слово приходилось вытаскивать из него силой.

— Я перегнул.

Тренер тихо выдохнул.

Даже он явно не ожидал.

Марк смотрел на отца неподвижно.

— Перегнул?

— Да.

— Ты приказал вскрыть мой номер.

— Я хотел вернуть тебя домой.

— Ты хотел контролировать.

Отец промолчал.

Это молчание было красноречивее любого признания.

Марк попытался приподняться на локте, но сразу поморщился. Я инстинктивно положила руку ему на плечо.

— Лежи.

Он посмотрел на меня.

И послушался.

Отец заметил это.

Конечно заметил.

Но на этот раз ничего не сказал.

— Алиса и её отец больше не имеют отношения к твоим личным решениям, — произнёс он жёстко. — Я поговорю с ними сам.

Марк тихо усмехнулся.

— Какая щедрость.

— Не добивай.

— А то что?

— А то я сейчас действительно уйду и вернусь уже с юристами, врачами и заявлением о том, что ты временно неадекватен.

В палате повисла тишина.

Вот оно.

Настоящее лицо.

Снова.

Я резко поднялась.

— Вы серьёзно?

Отец Марка перевёл на меня взгляд.

— А вы всё ещё здесь.

— Да. И, похоже, очень вовремя.

Марк хрипло сказал:

— Ника, не надо.

— Нет, надо.

Я повернулась к его отцу.

— Вы только что почти сказали нормальную человеческую вещь. Почти. И тут же не выдержали, снова начали угрожать. Вы вообще умеете разговаривать с ним без шантажа?

Он шагнул ко мне.

Тренер тоже шагнул.

Сразу.

— Осторожнее, — сказал тренер низко.

Отец Марка замер.

Марк с кровати тихо выдохнул:

— Прекрати, пап.

И в этом “пап” впервые не было злости.

Только усталость.

Жуткая.

Взрослая.

Пустая.

— Просто уйди, — сказал Марк. — Не сейчас. Не здесь. Не при ней. Если хочешь поговорить — потом. Когда я смогу стоять.

Отец долго смотрел на него.

Очень долго.

Потом кивнул.

— Хорошо.

Развернулся и вышел.

Без хлопка дверью.

Без последней фразы.

И от этого стало даже страннее.

Тренер проводил его взглядом, потом посмотрел на Марка.

— Ты хоть понимаешь, что после вчерашнего будет комиссия?

Марк закрыл глаза.

— Догадываюсь.

— Тебя могут отстранить не только от команды.

Я резко повернулась.

— Что?

Тренер посмотрел уже на меня.

— Видео драки. Скорая. Отель. Полиция. Отец. Для университета это скандал.

Марк открыл глаза.

— Меня отчислят?

— Пока нет. Но если твой отец подключит свои связи, а кто-то из администрации решит, что ты источник проблем, они попытаются избавиться от тебя красиво.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается злость.

— То есть его довели, он оказался в больнице, а виноватым сделают его?

— Добро пожаловать во взрослый мир, — сухо сказал тренер.

Марк вдруг тихо рассмеялся.

Я посмотрела на него.

— Тебе смешно?

— Нет.

— Тогда что?

Он повернул голову ко мне.

Бледный.

Разбитый.

Но взгляд уже стал прежним.

Тёмным.

Живым.

Упрямым.

— Просто я понял, что отец зря приехал ночью.

— Почему?

— Потому что он опоздал.

Я нахмурилась.

Марк медленно сжал мои пальцы.

— Всё уже случилось.

Сердце ударило слишком сильно.

Тренер кашлянул.

— Я, конечно, рад, что вы тут нашли момент для романтики, но у нас проблема.

Марк не отвёл от меня взгляда.

— Какая?

— Комиссия завтра в девять. Тебе нужно быть там. С врачебной справкой, с адвокатом и без желания кому-нибудь врезать.

— Последнее сложнее.

— Постарайся.

Тренер ушёл через пару минут.

Я осталась с Марком одна.

Он смотрел в потолок.

Я сидела рядом и понимала, что ночь не закончилась.

Она просто перешла в новую фазу.

Более страшную.

Потому что теперь речь была не о поцелуях.

Не о ревности.

Не о том, кто кому что сказал.

Теперь его могли выдавить из университета.

Из команды.

Из всего, что он пытался удержать.

— Ника, — тихо сказал он.

— Что?

— Если начнётся грязь, ты отойдёшь.

Я даже не сразу поняла.

— Что?

Он повернул голову.

— Если завтра они начнут давить, если отец начнёт через администрацию, если попытаются таскать тебя как свидетельницу, обсуждать видео, отель, всё это… ты отойдёшь.

Я медленно встала.

— Ты сейчас лежишь в больнице и всё ещё пытаешься командовать?

— Да.

— Иди к чёрту, Громов.

Он усмехнулся.

— Вот теперь ты похожа на себя.

— Я никуда не отойду.

— Ника.

— Нет. Даже не начинай.

Я наклонилась ближе.

— Ты можешь бесить меня, доводить, разрушать мне нервную систему, драться, падать, строить из себя железного человека, но если ты думаешь, что после всего я просто отойду в сторону, пока тебя будут ломать, то ты вообще ничего обо мне не понял.

Он молчал.

И вот в этом молчании я впервые увидела не уверенность.

А что-то похожее на страх.

Не за себя.

За меня.

Это добило.

Я села рядом на край кровати и взяла его лицо в ладони.

Осторожно, чтобы не задеть синяк.

— Слушай меня внимательно. Один раз. Я сама решу, где стоять. Понял?

Марк смотрел на меня так, будто я опять сделала что-то, к чему он не был готов.

Потом медленно кивнул.

— Понял.

— Отлично.

Я уже собиралась убрать руки, но он перехватил моё запястье.

Не сильно.

Просто удержал.

— Тогда стой рядом.

Слова были тихими.

Почти сорванными.

И от них у меня внутри всё сжалось.

— Буду, — сказала я.

Он закрыл глаза.

И впервые за всё время выглядел не одиноким.

Вечером меня всё-таки выгнали из палаты.

Медсестра оказалась женщиной с железным характером и полным отсутствием интереса к драмам богатых хоккеистов. Она сказала, что пациенту нужен сон, а мне — душ, еда и нормальное лицо.

Я вышла в коридор и сразу увидела Кирилла.

Он сидел у окна.

Один.

В руках держал пластиковый стакан кофе, но, кажется, так и не сделал ни глотка.

Когда я подошла, он встал.

— Как он?

— Живой. Злой. Значит, нормально.

Кирилл слабо улыбнулся.

— Похоже на него.

Мы помолчали.

На этот раз молчание не было острым.

Просто усталым.

— Я завтра пойду на комиссию, — сказал он.

Я подняла глаза.

— Зачем?

— Скажу, что драка была не только его вина. И что на льду я спровоцировал первым.

Я не ожидала.

Совсем.

— Кирилл…

— Не надо.

Он покачал головой.

— Я не герой. Просто хочу хотя бы один раз поступить нормально.

Мне вдруг стало больно.

Тихо.

Глубоко.

Не так, как с Марком.

Иначе.

Как будто закрывалась дверь, за которой могла быть другая, спокойная история.

— Спасибо, — сказала я.

Кирилл посмотрел на дверь палаты.

— Ты его любишь?

Вопрос ударил слишком внезапно.

Я замерла.

— Я…

Он грустно улыбнулся.

— Понял.

Я не ответила.

Потому что не могла.

Потому что если произнести это вслух, всё станет окончательным.

Кирилл кивнул.

— Тогда держи его крепче. Он, похоже, сам себя держать не умеет.

И ушёл.

А я осталась в коридоре больницы, с холодным кофе в руках, с разбитым сердцем за одного хорошего парня и с другим — невозможным, опасным, любимым — за дверью палаты.

И впервые честно подумала:

да.

Любимым.