Скорая приехала через восемь минут.

Самых длинных восемь минут в моей жизни.

Марк лежал на ступенях главного корпуса, голова у меня на коленях, лицо белое, губы сжаты, дыхание рваное. Он пытался держаться. Конечно пытался. Даже сейчас. Даже когда боль пробивала его так, что пальцы судорожно сжимали мою руку.

Вокруг стояли люди.

Слишком много людей.

Кто-то снимал.

Кто-то шептался.

Кто-то просто смотрел, как на аварию.

— Уберите телефоны! — рявкнул тренер так, что несколько человек сразу отступили.

Кирилл стоял рядом и закрывал нас собой с одной стороны. Молча. Без позы. Без ревности. Просто встал так, чтобы хотя бы часть камер не видела лицо Марка.

И от этого мне стало ещё хуже.

Потому что всё это уже давно перестало быть игрой.

Фельдшеры поднялись по ступеням быстро. Один опустился рядом, второй раскрыл чемодан.

— Что случилось?

Я попыталась ответить, но голос сорвался.

— Травма… бок… вчера драка… потом снова удар… он упал…

Марк хрипло выдохнул:

— Я не упал.

— Заткнись, — сказала я, даже не глядя на него.

Фельдшер быстро разрезал край его футболки, осмотрел бок и сразу изменился в лице.

— В машину. Быстро.

Вот тогда меня впервые накрыло по-настоящему.

Не паникой.

Холодом.

Таким, от которого немеют пальцы.

Его положили на носилки. Марк попытался подняться сам, но фельдшер жёстко прижал его плечо обратно.

— Лежать.

— Я могу…

— Не можете.

Носилки понесли к машине.

Я пошла следом, почти бегом.

У дверей скорой меня остановили.

— Вы родственница?

Я замерла.

— Я…

И тут за моей спиной раздался голос его отца:

— Я отец.

Он подошёл быстро, уже снова собранный, холодный, дорогой. Будто эти несколько минут страха на ступенях были ошибкой, которую он успел стереть с лица.

— Я поеду с ним.

Марк на носилках резко повернул голову.

— Нет.

Одно слово.

Тихое.

Но такое, что даже фельдшер поднял взгляд.

Отец Марка замер.

— Марк.

— Она, — выдохнул Марк и сжал мою руку сильнее. — Ника едет.

У меня в горле встал ком.

Фельдшер посмотрел на меня, потом на отца, потом снова на Марка.

— Быстро. Садитесь.

Я залезла в машину, даже не обернувшись.

Двери захлопнулись.

И только когда скорая сорвалась с места, я поняла, что всё ещё держу Марка за руку.

Он лежал на боку, прикрытый серым одеялом, с датчиками на груди. Машина тряслась, сирена резала воздух, фельдшер что-то проверял, задавал вопросы, а я отвечала как автомат.

Когда били.

Куда били.

Когда потерял сознание.

Был ли травмпункт.

Было ли обезболивающее.

Марк молчал.

И это пугало больше всего.

Не его обычная наглость.

Не спор.

Не “я нормально”.

Тишина.

Я наклонилась ближе.

— Марк.

Он медленно открыл глаза.

— Что?

Голос слабый.

Слишком слабый.

— Не вздумай отключаться.

Уголок его губ едва дрогнул.

— Командуешь?

— Да.

— Мне нравится.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он попытался сжать мои пальцы, но вышло плохо.

Я накрыла его руку второй ладонью.

— Дыши. Просто дыши.

Он смотрел на меня несколько секунд.

Потом закрыл глаза.

Фельдшер сразу наклонился к нему.

— Марк?

Я перестала дышать.

— Марк!

— В сознании, — коротко сказал фельдшер. — Просто боль сильная. Не трясите его.

Я отвернулась к окну, чтобы он не видел моего лица.

Потому что я почти расплакалась.

Почти.

Но не сейчас.

Не при нём.

В больнице всё стало быстрым и белым.

Каталка.

Коридор.

Люди в форме.

Чужие руки.

Короткие команды.

Меня остановили у двойных дверей.

— Дальше нельзя.

— Но я…

— Ждите здесь.

Двери закрылись прямо передо мной.

И всё.

Марк исчез.

Просто был — и нет.

Я осталась в коридоре одна, в чужом отеле, в чужой куртке, с кровью на рукаве и телефоном, который не замолкал.

Ася звонила.

Кирилл писал.

Мама писала.

Чат взрывался.

Я выключила звук.

Села на пластиковый стул.

И только тогда увидела, что мои руки дрожат.

Сильно.

Я сжала их между коленей.

Не помогло.

Через десять минут приехал тренер.

Не один.

С ним был Кирилл.

Я подняла голову и сразу напряглась, но Кирилл остановился у стены, не подходя слишком близко.

Тренер сел рядом.

— Что сказали?

— Ничего. Его увезли.

Он выругался сквозь зубы и провёл ладонью по лицу.

Кирилл молчал.

На нём была та же куртка, синяк на скуле стал темнее, губа разбита. Но сейчас он выглядел не как соперник.

Просто как человек, которому страшно.

И это сбивало.

Через стеклянные двери вошёл отец Марка.

За ним — тот самый мужчина из охраны. Уже другой. Или тот же, я не успела понять. Я только увидела дорогой костюм, ледяное лицо и то, как тренер сразу поднялся.

— Не здесь, — сказал тренер.

Отец Марка даже не посмотрел на него.

Он шёл прямо ко мне.

Кирилл шагнул первым и встал между нами.

Я замерла.

Отец Марка остановился.

— Отойди.

Кирилл стоял спокойно.

— Нет.

В коридоре стало тихо.

Тренер медленно выпрямился.

Охранник сделал шаг, но тренер повернул голову так, что тот остановился.

Я поднялась.

Ноги были ватные, но я всё равно встала.

— Не надо, — сказала я Кириллу.

Он не сразу отступил.

Потом всё-таки сделал шаг в сторону, но остался рядом.

Отец Марка посмотрел на меня.

— Что врач сказал?

— Ничего ещё.

— Тогда молчи и не мешай.

Вот и всё.

Одна фраза.

И я снова увидела того человека, который ночью стоял на парковке отеля и смотрел на собственного сына как на сломанную вещь.

Внутри что-то щёлкнуло.

— Нет.

Он прищурился.

— Что?

— Я сказала нет.

Я сделала шаг к нему.

Не знаю, откуда взялись силы.

Наверное, из злости.

— Вы больше не будете говорить со мной так. И с ним тоже.

Тренер тихо выдохнул за спиной.

Кирилл замер.

Отец Марка смотрел на меня несколько секунд.

Потом усмехнулся.

— Ты вообще понимаешь, кто я?

— Да.

Я подняла подбородок.

— Человек, из-за которого ваш сын сейчас там.

Усмешка исчезла.

Сразу.

Охранник дёрнулся, но тренер рявкнул:

— Стоять.

В коридоре появилась медсестра.

— Тише! Это больница.

Но уже было поздно.

Отец Марка шагнул ко мне.

— Осторожнее со словами.

— А вы осторожнее с сыном.

Я сама не верила, что говорю это.

Но остановиться уже не могла.

— Он не ваш проект. Не договор. Не фамилия на бумаге. Он живой. И он сегодня упал не потому, что слабый. А потому что слишком долго доказывал всем вокруг, что его невозможно сломать.

Тишина стала такой плотной, что я слышала собственное дыхание.

Отец Марка смотрел на меня уже без усмешки.

Жёстко.

С ненавистью.

И, кажется, с чем-то ещё.

С тем, что он не хотел признавать.

Страхом.

Двери реанимационного коридора открылись.

Все резко повернулись.

Врач снял маску и вышел к нам.

Я не помню, как оказалась перед ним.

— Он жив? — спросила я раньше всех.

Врач посмотрел на меня.

— Жив.

У меня подкосились ноги.

Кирилл успел поддержать меня за локоть.

Я даже не отдёрнулась.

— У него сильный ушиб мягких тканей, подозрение на трещину ребра, внутреннего кровотечения по первичным данным нет, но мы оставляем его под наблюдением. Нужен покой. Полный.

Тренер выругался уже открыто.

— Хоккей? — спросил отец Марка.

Все посмотрели на него.

Даже врач.

Я повернулась медленно.

— Вы серьёзно?

Отец Марка проигнорировал меня.

Врач ответил сухо:

— О спорте ближайшие недели речи быть не может.

Вот тогда лицо отца Марка изменилось.

Не от страха за сына.

От злости.

Из-за сорванных планов.

Я увидела это.

Кирилл увидел.

Тренер увидел.

И, кажется, врач тоже.

Дверь за спиной врача приоткрылась.

Медсестра что-то сказала ему, он кивнул и повернулся ко мне:

— Он спрашивает Нику.

Я застыла.

Отец Марка резко поднял голову.

— Я отец.

Врач посмотрел на него спокойно.

— Он спрашивает Нику.

И это было всё.

Отец Марка не сказал ни слова.

А я пошла.

Палата была полутёмная.

Марк лежал на кровати, бледный, с капельницей в руке, с пластырем на губе и закрытыми глазами. Казался не слабым — нет.

Измотанным.

Слишком живым и слишком настоящим без всей своей брони.

Я подошла тихо.

Он открыл глаза почти сразу.

— Ты орала? — спросил он хрипло.

Я выдохнула.

И впервые за несколько часов почти рассмеялась.

— Ты лежишь в больнице, а спрашиваешь это?

— Слышал голос.

— Да. Я орала.

— На кого?

— На твоего отца.

Марк смотрел на меня пару секунд.

Потом закрыл глаза.

— Жаль, не видел.

Я села рядом.

— Ты идиот.

— Уже говорил.

— Скажу ещё раз.

Он медленно повернул руку ладонью вверх.

Я посмотрела на неё.

Потом на него.

И вложила свою ладонь в его.

Он сжал пальцы слабо, но сразу.

— Ника.

— Что?

— Не уходи пока.

Я сглотнула.

— Не уйду.

Он закрыл глаза.

Пальцы всё ещё держали мои.

И только тогда я позволила себе заплакать.

Тихо.

Без истерики.

Просто потому, что страшно наконец отпустило.

А за дверью его отец впервые за всё время не мог решить ничего.