Воздух, густой и вязкий, словно пропитанный древней магией, едва колыхался от дыхания невидимых существ. Деревья-великаны, с искривлёнными стволами и ветвями-щупальцами, смыкались над головой, образуя непроницаемый свод. Лишь редкие клочья лунного света пробивались сквозь листву, рисуя на земле призрачные узоры — то ли руны забытого заклинания, то ли знаки грядущей беды.

Максим бежал, не разбирая дороги. Ветви хлестали по лицу, цеплялись за одежду, будто пытались удержать, не пустить дальше. Каждый шаг отдавался глухим эхом в звенящей тишине, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием и биением сердца, колотившегося где-то в горле.

— Соня! — его крик разорвал ночную мглу, но вместо ответа лишь шелест листвы прокатился по лесу, перекатываясь от дерева к дереву, словно насмешливое эхо. — Соня, где ты?!

Он останавливался, прислушивался, затаив дыхание. И тогда до него доносились звуки — то тихие, едва уловимые, то пронзительные, режущие слух. Стоны, переходящие в плач, плач, растворяющийся в шёпоте ветра. Они то приближались, будто кто-то шёл следом, то удалялись, заставляя Максима метаться в поисках верного направления.

Лес жил своей жизнью. Скрипели стволы, будто старые кости. В темноте мерцали огоньки — не светлячки, нет, что-то иное, зловещее. То ли глаза невидимых наблюдателей, то ли призрачные огни, заманивающие в глушь. Деревья, казалось, сдвигались с места, меняя очертания, превращаясь в причудливые фигуры — то в сгорбленных старух, то в рогатых чудовищ.

Страх сжимал сердце ледяными пальцами. Максим чувствовал, как пот стекает по спине, а ладони становятся влажными.

— Соня! — снова выкрикнул он, и голос дрогнул. — Пожалуйста, отзовись!

Ответ пришёл не сразу. Сначала — едва уловимый всхлип, затем — тихий стон, будто из самой земли. Максим рванулся вперёд, спотыкаясь о корни, врезаясь в кусты. В голове билась одна мысль: «Где же она? Только бы найти».

Но чем дальше он бежал, тем сильнее лес сопротивлялся. Тропинки исчезали под ногами, превращаясь в непроходимую чащобу. Ветви сплетались в колючую сеть, царапая кожу до крови. Воздух становился всё тяжелее, будто пропитанный отчаянием и страхом.

Вдруг впереди мелькнул свет — не лунный, а тёплый, желтоватый, как от свечи. Максим рванулся к нему, надеясь, что это Соня, что она ждёт его там. Но когда он выбежал на небольшую поляну, свет исчез. Осталась лишь тишина — густая, давящая, словно вакуум.

— Где ты?.. — прошептал он, и собственный голос показался чужим, далёким.

В этот момент он услышал её — совсем близко, за спиной. Тихий плач, прерывистый, полный боли. Максим обернулся, но увидел лишь тени, танцующие в лунном свете. Они вытягивались, изгибались, принимая очертания человеческих фигур. Одна из них, высокая и худая, шагнула вперёд.

— Соня?.. — выдохнул он, протягивая руку.

Фигура замерла, затем медленно покачала головой. И в тот же миг лес взорвался звуками — стоны, шёпот, смех, сливающиеся в единый хор безумия. Тени окружили Максима, вытягивая длинные пальцы, шепчущие что-то на языке, которого он не понимал.

Страх превратился в ледяной ужас, сковавший тело. Максим понял: он не один в этом лесу.

— Нет! — закричал он, вырываясь из кольца теней. — Я найду её! Я не сдамся!

Он бежал снова, не зная куда, не видя дороги. Лес смеялся над ним, играя его страхами, показывая то, чего не было. То ему казалось, что он видит Соню впереди — её силуэт, её волосы. То он слышал её голос, зовущий его по имени. Но каждый раз, когда он приближался, видение растворялось в воздухе, оставляя лишь горький привкус разочарования.

Время потеряло смысл. Часы превратились в мгновения, а мгновения растягивались в вечность. Максим не знал, сколько он уже бежал — час, два или целую ночь. Его ноги подкашивались, дыхание срывалось, но он не останавливался.

И вдруг — тишина. Абсолютная, всепоглощающая. Даже ветер замер. Максим остановился, тяжело дыша, оглядываясь по сторонам. Деревья больше не шевелились. Тени не танцевали. Всё замерло, будто в ожидании чего-то.

Тогда он услышал это — тихое, едва уловимое:

— Максим…

Голос был её. Настоящий. Не иллюзия, не обман. Он обернулся и увидел — вдалеке, между стволов, мерцал свет. И в этом свете стояла она — Соня.

— Соня! — он рванулся к ней, не чувствуя ни боли, ни усталости.

Она улыбнулась, протянула руку. Но когда он был уже в шаге от неё, свет погас. На мгновение всё погрузилось во тьму. А затем — вспышка. Яркая, ослепительная.

Когда Максим открыл глаза, он лежал на земле. Вокруг — ни Сони, ни света. Только лес, молчаливый и равнодушный.

Он поднялся, пошатываясь. В руке что-то было. Он разжал ладонь — на ней лежал маленький серебряный кулон, тот самый, что всегда носила Соня.

— Я найду тебя, — прошептал он, сжимая кулон в кулаке.

И он снова побежал, в глубь чащи, туда, где тени были гуще. Потому что знал: Соня где-то там.

Лес наблюдал. Лес ждал.

Ночь сгустилась до непроглядной тьмы. Лес дышал ему в спину: шелест листьев, скрип стволов, шорох невидимых существ сливались в единый, пульсирующий гул, будто сам воздух стонал от напряжения.

Он спотыкался о корни, выступающие из-под мха, как рёбра древнего чудовища. Ветви хлестали по лицу, оставляя на коже тонкие, жгучие полосы. Одежда давно превратилась в лохмотья — колючки и сучья изодрали её в клочья. Но он не замечал боли. Только одно имя пульсировало в голове, как набат: Соня.

— Соня! — его голос срывался, превращаясь в хриплый шёпот. — Где ты?!

И тогда — снова. Мелькнул свет. Тёплый, дрожащий, как пламя свечи. Максим рванулся вперёд, раздвигая руками колючие заросли. На мгновение он увидел её: силуэт, тонкие пальцы, протянутые к нему.

— Соня!..

Но стоило ему сделать шаг, как свет погас. Силуэт растаял в темноте, оставив лишь эхо её имени, пронесшееся по лесу, будто ветер в кронах.

Максим упал на колени, задыхаясь. Грудь разрывало от бешеного ритма сердца, ноги дрожали от усталости.

Он поднялся. Снова побежал.

Теперь лес играл с ним открыто. Деревья сдвигались, образуя лабиринты из стволов. Корни поднимались из земли, будто живые змеи, пытаясь схватить его за лодыжки. Воздух становился гуще, пропитанный запахом сырости и чего-то древнего, забытого.

И снова — вспышка. На этот раз ближе. Максим разглядел её лицо: бледное, почти прозрачное, с глазами, полными слёз. Она стояла под раскидистой елью, протягивая к нему руки.

— Соня! Я здесь! — он рванулся к ней, не чувствуя ни колючек, ни боли.

Но когда он был уже в шаге от неё, она отступила. Свет дрогнул, и на мгновение Максим увидел нечто за её спиной — тёмную фигуру с длинными, изогнутыми пальцами, тянущимися к Соне.

— Нет! — закричал он, бросаясь вперёд.

Соня обернулась. Её губы дрогнули, и он наконец услышал её голос — тихий, будто шелест листьев:

— Помоги мне…

Эти слова пронзили его, как остриё. Максим рванулся к ней, несмотря на то, что лес взвыл, будто раненый зверь. Ветви ударили его по лицу, корни оплели ноги, но он вырывался, полз, карабкался — только бы добраться до неё.

— Я здесь! Я рядом! — хрипел он, протягивая руку.

Соня смотрела на него, и в её глазах была не только боль, но и что-то ещё — словно она знала что-то, чего не знал он. Её пальцы коснулись его ладони — холодные, как лёд.

— Помоги… — начала она, но её слова прервал резкий, леденящий вой, прокатившийся по лесу.

Свет погас.

Максим стоял один, сжимая в руке лишь пустоту. Но в ушах всё ещё звучали её слова: «Помоги мне…»

Тёмный лес дышал влагой и прелью, стволы деревьев смыкались над головой, превращая небо в рваную мозаику из сине-чёрных осколков. Максим шёл, сам не зная куда, — ноги будто несли его помимо воли. В ушах стоял странный звон, будто кто-то напевал едва слышно, и мелодия эта вплеталась в шорох листвы, в скрип старых ветвей, в биение его собственного сердца.

Сначала он услышал голос.

— Макс…

Тихий, нежный, знакомый до боли. Он остановился, прислушался.

— Макс, иди сюда…

Это была Соня. Её интонации, её тембр, её манера тянуть гласные в конце фразы. Он обернулся — никого. Только тени, танцующие между деревьями.

— Соня? — крикнул он, и голос дрогнул. — Где ты?

— Здесь… — прошелестел ветер, или ему показалось, что это её голос. — Я жду…

Он шагнул вперёд, сам не замечая, как тропа уводит его в сторону от чащи.

Чем дальше он шёл, тем явственнее становился образ.

Сначала — тень. Силуэт среди деревьев мелькнул и пропал. Максим рванулся за ним, споткнулся о корень, но тут же поднялся.

Потом — волосы. Он увидел её розовые пряди, вспыхнувшие в лунном свете. Она стояла у края оврага, спиной к нему.

— Соня! — закричал он и побежал.

Она не обернулась. Только чуть шевельнула рукой, будто приглашая следовать за ней.

Он подбежал ближе — и вдруг остановился. Что-то было не так. Её поза, её движения… Но он не успел подумать об этом — она шагнула вперёд, на край обрыва, и исчезла.

— НЕТ! — он бросился следом, не думая о падении, не чувствуя страха.

И тогда он увидел её снова.

Она стояла внизу, на дне оврага. Живая. Улыбается.

— Я здесь, Макс. Иди ко мне.

Голос звучал ясно, отчётливо, но… слишком ровно. Без дыхания, без жизни.

Он огляделся. Лес замер. Ни звука. Ни шороха. Только тишина — тяжёлая, давящая, как могильная плита.

Максим сделал шаг вперёд. Лес ответил — ветви зашевелились, тени потянулись к нему, а где-то вдали снова мелькнул свет.

Максим замер, едва дыша. Вдалеке, сквозь пелену тумана, мерцал бледный силуэт. Соня. Её фигура казалась полупрозрачной, окутанной серебристой дымкой. Она подняла руку, медленно поманила его — и в тишине раздался её голос, тонкий, как звон хрусталя:

— Максим… мне страшно…

Сердце рванулось вперёд, и он побежал. Но уже через несколько шагов ноги стали словно чужими — будто невидимые путы оплели колени, замедляя каждый шаг. Он споткнулся, едва не упал, но удержался, вцепившись пальцами в корявый ствол ближайшей ели.

«Что происходит?..» — мысль промелькнула, как молния.

Он опустил взгляд. Под ногами — обычная тропа, усыпанная хвоей и мелкими камнями. Ничего странного. Но ощущение, будто тысячи невидимых пальцев сжимают мышцы, не исчезало.

Снова поднял глаза — Соня стояла всё так же далеко, её силуэт колыхался в тумане, словно отражение в воде. Она повторила жест, и голос её прозвучал чуть громче:

— Мне страшно… Максим…

Макс сжал кулаки и сделал два тяжёлых шага. Но в тот же миг что-то дёрнуло его за колени, почти свалив на землю. Он снова посмотрел вниз — и на этот раз увидел.

Из-под мха, из трещин в земле, выползали тонкие, извивающиеся корни. Они оплетали его кроссовки, тянулись выше, обвивая лодыжки, словно живые змеи. Он попытался стряхнуть их, но они лишь крепче впивались в кожу, оставляя на ней багровые следы.

Максим поднял взгляд — и перед его лицом, буквально в шаге, возникла она.

Кикимора стояла, склонив голову набок, и смотрела на него немигающими глазами — огромными, жёлтыми, с вертикальными зрачками, как у кошки. Её лицо было одновременно и человеческим, и чуждым: бледная, почти прозрачная кожа, натянутая на острые скулы, тонкие губы, растянутые в улыбке, от которой мурашки пробежали по спине. Волосы — спутанная масса болотных водорослей, перевитых тиной и мелкими ракушками, колыхались, будто жили своей жизнью. Из-под них выглядывали маленькие, заострённые уши, покрытые серебристой чешуёй.

Она была невысокой, почти хрупкой, но в её фигуре чувствовалась сила — древняя, первобытная, как сама трясина. Платье на ней — если это можно было назвать платьем — казалось сотканным из мха и паутины, оно колыхалось, будто вода, и в его складках мелькали огоньки, похожие на гнилушки.

— Ну куда же ты так спешишь, человечек? — её голос был тихим, шипящим, как пар над болотом. Слова звучали одновременно близко и издалека, словно эхо в пустой пещере. — Разве не видишь, как я тебя жду?

Максим попытался отступить, но корни уже оплели его колени, пригвоздив к земле. Он рванулся, но лишь потерял равновесие и упал на одно колено.

«Что это, блять?» — мысль промелькнула в его сознании. «Может, меня глючит?»

Он снова посмотрел на силуэт вдалеке — и вдруг увидел: там, где должна была быть её фигура, клубился туман, принимая причудливые формы. То показалось лицо с пустыми глазами, то рука, протянутая в мольбе, то просто вихрь серых клочьев.

— Ты думаешь, она там? — Кикимора шагнула ближе, и от неё повеяло сыростью и запахом тины. — О, как же ты ошибаешься… Она давно не твоя. Она наша.

Максим сглотнул. Страх сковывал горло, но внутри разгорался гнев — горячий, жгучий, как огонь.

— Отпусти меня! — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Где Соня?!

Кикимора рассмеялась — звук был похож на треск ломающихся веток. Она наклонилась к нему, и в её глазах вспыхнули алые огоньки.

— Соня? О, она здесь… где-то. Может, под водой. Может, в корнях. Может, уже стала частью леса. А ты… ты хочешь к ней? Так иди. Я помогу.

Она протянула руку — пальцы её были длинными, с острыми, как иглы, ногтями, покрытыми зеленоватой слизью.

Максим рванулся назад, но корни держали крепко. Он огляделся — и только сейчас заметил, где оказался.

Болото раскинулось вокруг, как безмолвное море. Чёрная вода, покрытая ряской и пятнами тины, едва колыхалась, будто дыша. Из неё торчали искривлённые стволы мёртвых деревьев, их ветви тянулись к небу, как руки утопленников. В воздухе висел густой туман, пропитанный запахом гнили и сырости. Где-то вдали слышался тихий плеск — будто кто-то медленно, методично погружался в трясину.

«Я в болоте?» — мысль была холодной, как лёд.

Тьма сгустилась вокруг Максима плотным, липким коконом. Болото медленно, но неумолимо затягивало его — холодная, вязкая жижа уже достигла пояса, сковывая движения, высасывая последние остатки тепла. Каждый вдох давался с трудом: воздух был пропитан запахом гниющих водорослей и стоячей воды, от которого першило в горле и кружилась голова.

Он попытался ухватиться за торчащий из трясины корявый корень, но пальцы соскользнули — поверхность была покрыта склизкой тиной. Паника ледяной волной накрыла его, заставив сердце бешено колотиться о рёбра.

Он не знал, что делать. Вокруг только болото, только эта жуткая, бездонная трясина, которая шептала ему, обволакивала, убаюкивала…

— Ну что, человечек? — раздался над ухом шипящий голос, от которого по спине пробежали ледяные иголки. — Уже не так рвёшься вперёд?

Максим поднял взгляд. Кикимора парила над болотом, едва касаясь поверхности своими босыми, покрытыми чешуёй ногами. Её жёлтые глаза светились в полумраке, как два гнилушечных огонька, а губы растягивались в издевательской улыбке.

— Ты думал, что сможешь просто взять и уйти? — она наклонила голову, и водоросли в её волосах зашевелились, словно живые. — Думал, что найдёшь её? О, как же ты наивен…

Она сделала плавный шаг по поверхности болота, не погружаясь ни на миллиметр, и оказалась прямо перед ним. Её лицо было в каких-то сантиметрах от его лица — Максим чувствовал смрадное дыхание, пахнущее тиной и разложением.

— Ты уже почти мой, — прошептала она, проводя длинным, острым ногтем по его щеке. — Скоро станешь частью этого места. Как многие до тебя…

Максим попытался отшатнуться, но болото лишь крепче сжало его в своих объятиях. Он чувствовал, как холод проникает в кости, как силы уходят с каждым мгновением.

«Это конец…» — мысль была спокойной, почти равнодушной.

Но тут Кикимора рассмеялась — звук был похож на треск ломающихся веток и бульканье болотной жижи одновременно.

— И вообще-то эта девица не твоя, — её голос стал тише, вкрадчивее. — Зачем бежишь за ней? А я тебе что, не нравлюсь?

Она наклонилась ещё ближе, и Максим увидел в её глазах отблески чего-то древнего, безжалостного — той силы, что веками питалась чужими страхами и отчаянием.

— Посмотри на меня, — прошипела она. — Разве я не прекрасна? Разве не достойна твоей любви?

Её пальцы скользнули по его шее, оставляя за собой ледяной след. Максим попытался отвернуться, но её хватка была железной.

— Ты мог бы остаться со мной, — продолжала она, и в её голосе зазвучали почти нежные нотки. — Мы бы жили здесь, в моём царстве. Ты бы стал моим королём… моим вечным спутником…

Болото поднималось всё выше — теперь оно достигло груди. Максим чувствовал, как лёгкие сжимаются от нехватки воздуха, как сознание начинает плыть. Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний: смех Сони, её улыбка, её голос…

«Нет. Я не сдамся».

Эта мысль, слабая, но упрямая, вспыхнула в его сознании, как последний уголёк. Он сжал кулаки, пытаясь собрать остатки воли.

Кикимора заметила перемену в его взгляде и нахмурилась. Её улыбка дрогнула, а в глазах вспыхнул гнев.

— Что, опять сопротивляешься? — её голос зазвучал резче, пронзительнее. — Ну уж нет, человечек. Ты уже мой. Ты уже часть болота…

Она взмахнула рукой, и из трясины поднялись десятки тонких, извивающихся корней. Они оплели Максима, прижимая его к поверхности, заставляя погрузиться ещё глубже.

— Отпусти… — прошептал он, но слова растворились в бульканье воды.

— Тише, тише, — Кикимора наклонилась к его уху. — Скоро всё закончится. Ты забудешь её. Забудешь друзей. Забудешь прежнюю жизнь. Забудешь всё… Посмотри, как здесь хорошо.

Тьма пульсировала вокруг, словно живое существо — густая, вязкая, пропитанная шёпотом невидимых голосов. Болотная жижа медленно, но неумолимо поднималась, обнимая Максима ледяными пальцами, выжимая из него последние крохи тепла и воли. Воздух дрожал от едва уловимого мерцания — то ли гнилушечные огоньки, то ли призрачные блики, пляшущие на границе зрения.

Кикимора нависла над ним, её лицо — бледное, почти прозрачное — плавало в полумраке, как отражение в мутной воде. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками сверкали холодным, нечеловеческим светом. Волосы-водоросли колыхались, будто в невидимом течении, а тонкие губы, растянутые в усмешке, обнажали мелкие, острые зубы.

Максим с трудом приподнял голову. Каждый вдох давался через силу — воздух был густым, как сироп, и пах разложением. В висках стучало, мысли путались, но горячая ярость пробивалась сквозь пелену отчаяния.

— Что ты такое?! — его голос прозвучал хрипло, но громко, разрывая вязкую тишину. — У меня что, блять, галлюцинации?! Что тебе надо, тварь?!

Кикимора замерла. Её улыбка дрогнула, а в глазах вспыхнул ледяной огонь. На мгновение в её облике проступила настоящая сущность — не просто лесной дух, а нечто древнее, злое, питающееся страхом и болью.

— Ох, как грубо… — прошипела она, и её голос стал ниже, глубже, будто из-под земли. — А ведь я могла быть доброй…

Резким, почти неуловимым движением она выбросила вперёд руку. Острые, как иглы, ногти царапнули его щёку — боль вспыхнула яркой искрой, и по коже потекла тёплая струйка крови.

— Ваш дружок подарил вас на блюдечке, — её губы скривились в ядовитой усмешке.

Максим стиснул зубы. Боль отрезвила его, вырвала из вязкого омута отчаяния.

— Сука… Какой дружок?! — выдохнул он, пытаясь сфокусировать взгляд на её лице.

Кикимора наклонилась ближе, её дыхание — холодное, с привкусом тины — коснулось его лица.

— Ну тот, который музыкант, — прошептала она, и в её голосе звучала насмешка.

В голове Максима что-то щёлкнуло. Образ вспыхнул, как молния: Мишаня, его старый приятель, гитарист.

— Кто?! Мишаня?! — выкрикнул он, не веря своим ушам.

Кикимора рассмеялась. Её глаза вспыхнули алым, а лицо на мгновение исказилось, став почти звериным.

— Он провёл обряд, — прошипела она, растягивая слова, словно наслаждаясь его замешательством.

Максим рванулся вперёд, несмотря на сковывающую его трясину. Гнев вскипал в нём, разгоняя холод и туман.

— Какой, блять, обряд, сука?! — его крик разорвал ночную тишину, отразился от тёмных стволов, затерялся в гуле ветра.

Кикимора откинула голову назад, и её смех стал громче, пронзительнее. Она взмахнула руками, и вокруг них закружились клочья тумана, принимая очертания призрачных фигур — то ли теней, то ли забытых душ, застрявших в этом месте навсегда.

— Цветок папоротника, глупый, — она наклонилась к его уху, и её шёпот пробрал до костей. — Он отдал тебя лесу. Отдал мне.

Атмосфера сгустилась до предела. Воздух дрожал от невидимой энергии, от древнего, первобытного зла, пробудившегося в этих топях. Болото вокруг зашевелилось — из воды показались искривлённые ветви, похожие на руки, тянущиеся к Максиму. Свет погас, оставив лишь два жёлтых глаза Кикиморы, горящих в темноте, как угли.

Максим почувствовал, как страх снова сжимает сердце, но теперь к нему примешивалась ярость — горячая, жгучая, не оставляющая места для сомнений.

— Ты врёшь… — прошептал он, сжимая кулаки. — Мишаня не мог…

Кикимора улыбнулась — на этот раз по-настоящему, без тени насмешки. Её лицо стало почти красивым, но в этой красоте было что-то неправильное, что-то, от чего кровь стыла в жилах.

— О, он мог. И сделал. Теперь ты мой.

Болотная жижа поднялась уже до самого горла. Холодная, вязкая тьма обволакивала шею, сдавливала дыхательные пути, проникала в ноздри едким запахом тины и разложения. Каждый вдох давался с нечеловеческим усилием — воздух прорывался сквозь густую плёнку, оставляя во рту привкус ила и отчаяния.

Кикимора склонилась над ним, её лицо — бледное, почти прозрачное в призрачном свете — выражало скуку. Она устало зевнула, обнажив мелкие, острые зубы, и протянула лениво, с напускной нежностью:

— Ты меня утомил своими разговорами. Тебе пора, мой милый.

Её пальцы, холодные как лёд, коснулись его лба, и Максим почувствовал, как последние остатки тепла покидают тело. Он попытался шевельнуть рукой, но болото уже полностью сковало его, превратив в безвольную куклу в объятиях трясины.

В этот миг, когда лёгкие горели от нехватки воздуха, а сознание начало меркнуть, в его голове вспыхнула она.

Соня.

Яркая, живая, настоящая. Её улыбка — как луч солнца сквозь тучи. Её глаза — тёплые, полные любви и тревоги. Она стояла перед ним, протягивая руку, будто хотела вытащить из этой бездны. Он видел каждую мелочь: завиток волос, упавший на лоб, лёгкую морщинку у глаза, когда она улыбалась…

Одинокая слеза скатилась по его щеке, оставив на грязной коже чистую дорожку. Он собрал последние крохи сил, последние искры сознания — и выдохнул, едва слышно, но с бесконечной тоской:

— Соня…

И в этот момент он понял, что всё это время он любилеё. И толькоеё.

И тут же болото сомкнулось над ним окончательно.

Тёмная жижа накрыла его с головой, поглотила без остатка. Поверхность трясины вздрогнула, пошла кругами, а затем успокоилась, словно ничего и не было. Лишь редкие пузыри поднялись кверху, да лёгкий всплеск нарушил тишину, будто лес сделал глубокий, удовлетворённый вдох.

На мгновение всё замерло.

Затем Кикимора запрокинула голову и рассмеялась.

Её смех — пронзительный, истеричный, полный безумного восторга — разнёсся по лесу, отражаясь от стволов, пугая ночных птиц. Он был похож на треск ломающихся веток, на бульканье болотной жижи, на стоны забытых душ. Она хохотала, хлопая в ладоши, её волосы-водоросли метались из стороны в сторону, а глаза сверкали, как два безумных светлячка.

Наконец, она утихла, тяжело дыша, и обвела взглядом спокойную поверхность болота. Её губы растянулись в довольной, хищной улыбке.

— Давно так не веселилась, — прошептала она, проводя пальцем по кромке воды. — Жаль, что придётся ждать целый год, чтобы снова поиздеваться над людишками.

Она сделала шаг назад, и её фигура начала растворяться в тумане. Лишь голос, шипящий и торжествующий, ещё звучал в воздухе:

— Но ничего… следующий будет ещё интереснее. Лес всегда голоден.

Тишина опустилась на болото, густая и безмолвная. Лишь где-то вдали, в глубине леса, раздался крик:

— Максим!