Еще полтора дня и к вечеру третьего, с момента нашего выхода из Смоленска, войско дошло до еще одного примерного городка Смоленщины — Поречье.

Здесь округа выглядела еще более уныло, чем в Каспле. Да и сам городок видно не сильно привлекал людей еще до войны. Не крепость, а обычный острог, в котором в оборону могло сесть дай бог человек сто, защищал хлипкий, недавно восстановленный мост. Башня была одна и не вызывала положительных эмоций. Будь у решившего захватить городишко врага хотя бы одна пушка, завалилась бы. Посад был совсем мал. Но сам населенный пункт был ценен тем, что держал переправу в устье сразу трех рек, сливающихся в один поток.

Местное население, судя по тому что я видел в разоренных хуторах на подъезде, промышляло рыбной ловлей и охотой. Огороды выглядели чахло. Все заброшено, покрывалось болотом и лесом.

И не удивительно — самый ближайший к границе населенный пункт. Уверен, сюда всяческие банды лазали чуть ли не каждый год. Попробуй удержи мирных людей там, где нависает постоянная опасность. Гарнизон — дело другое. Но по сути, здесь стояли и жили те, кто должен был оповещать Смоленск о сборах войск в том же Велиже и отбиваться от малых банд разбойников. Ждать большего даже в лучшие годы было невозможно.

Полусотня рязанцев дошла сюда не намного раньше, чем мы, всего на пару дней.

И только благодаря ним поселок более-менее выглядел людно.

Предводитель встретил нас, кланялся, докладывал о том, что своими силами и при помощи прошедшего на север авангардного войска Репнина Александра Андреевича и фрягов под его началом, шляхта отсюда выбита, вытеснена. Да и в целом не особо — то ясновельможные тут держались. Пара десятков человек в самом остроге кошмарила местное население как могла. Правда, судя по рассказам, удавалось им это не очень хорошо. Разбежались люди, попрятались. Попробуй сыщи их в бескрайних лесах. Вот и сидели паны, контролировали мост и дорогу. Ну и еще несколько банд казацких сновало по округе в поисках того, что можно было утащить. Хоть чего-то, чтобы выжить.

Сейчас этому всему положен конец. Разбежались и ляхи и казаки.

Гарнизон занимался приведением населенного пункта хоть в какой-то порядок. Люди инстинктивно понимали что возможно здесь придется зимовать. Офицер, полусотник, просил помочь хлебом и порохом, по возможности. И по возможности прислать работящих мужиков, с пол сотни из посошной рати. Укрепить мост и башню. Ну и стены подлатать. Сами они понемногу собирались этим заняться, но рук не хватало. В посаде три семьи осталось. Но были мысли, что к осени вернется еще люд. А их хотя бы от дикого зверя прикрывать нужно будет, кормить.

Если войско ясновельможных панов грабило и морило голодом, отбирая последнее у местного населения, мои бойцы наоборот приходили, латали дыры и пытались организовать для людей места приюта. Чтобы беженцы возвращались, начинали осознавать что война закончилась. И из лесов одичавший народ выбирался. И хоть какая-то торговля начиналась.

Опять же мед, дичь, шкуры и прочие предметы полесования в обмен на хлеб. Это же дело обычное. Так на Дону, на Воронеже живут уходящие на промысел. Пока тепло — в лесах и Поле. А к зиме ближе к городам.

Смотрел я на все это разорение и сердце кровью обливалось. Злость брала. Приграничные регионы страдали от набегов и беспорядков. Но ничего. Поначалу с крупными городами, а потом, может и не при моей жизни, или хотя бы к старости, и до таких малых городков доберется и единая послереформенная вера и медицина и мало-мальски грамотный учитель. И на этом будет создаваться крепость государства Российского.

Встали мы ночлегом окрест городишка этого. Войско прикрылось обозами и рекой. Все же места были глухие и дикие. А война с медведями или волками не входила в наши планы.

Сел у костра, раздумывал. План в голове зрел.

Сапега, после нашего с ним разговора пару дней назад, особо не лез. Понимал, что если надо, позову его. А работать ушами для своего дядьки было ему при мне нелегко. Получалось даже наоборот, я начинал расспрашивать и не отвечать, значило обидишь господаря московского. А отвечать, ненароком тайны какие-то раскроются. В отсутствии более многоопытного родича Ян вел себя теперь более аккуратно и ненавязчиво. Но и так было ясно — он глаза и уши. В отсутствии нормальной связи, собирает всю информацию, анализирует, а потом при случае передаст канцлеру и… Титулов себе, конечно, Лев Иванович понабрал прилично.

Смотря в огонь, усмехнулся.

Но размышления нарушил явившийся ясновельможный с одним из вестовых. Как говорится, вспомнишь черта, вот и он. Охрана пропустила, телохранители и Ванька занимались подле своим делом, но невзначай Абдулла отложил все и занял позицию за моей спиной.

Троица работала отлично и слажено. Сами делили время дежурств и прибывания при мне. Слуга-денщик мой помогал очень сильно, потому что принимал на себя очень большой объем всех бытовых дел по лагерю и был этому рад. Поход его, конечно, тяготил. Но Ванька смирился и даже как-то выдал, что лучше при мне, чем в лагере сидеть.

Сапега и паренек вестовой подошли к костру, поклонились.

— С чем пожаловали, ясновельможные паны? — проговорил я не вставая.

— Господарь московский. — Ян склонил голову. — Ты просил слать гонца в Велиж. Вот, обернулся мой человек.

Я окинул юного посыльного взором. Выглядел он плохо. Усталый, заспанный, дышит не ровно и смердит от него потом и конем так, что сразу понятно — летел, торопился, несся туда и обратно. Без продыху и сна. И это все накладывалось на врожденную худобу и приземистость.

В целом, я уже это отметил, в вестовые отбирались люди легкие. В основном молодежь. Невысокий рост, субтильность — так, чтобы коню не нужно было тащить на себе лишние килограммы.

— Ну говори, рассказывай, что там? Как староста Велижский поживает?

Сапега переглянулся с парнем и начал было сам:

— Прибыл он и как…

— Ян, добрый друг мой… — Улыбнулся я племяннику наместника Великой Литвы. — У подчиненного твоего языка нет? Может лучше из первых уст услышать все? Так желаю, а ты, ясновельможный, коли чего не понятно будет, дополнишь.

— Как… Как угодно будет московскому господарю. — Такой подход явно не понравился пану, но деваться было некуда. Пожалел, что взял с собой вестового. Но, с другой стороны, неужто он думал, что приди один, я не потребую информации из первых уст.

— Рассказывай. — Я уставился на вестового. — Садись к костру и говори. У нас тут у московитов по-простому все. По-походному. И Януш Петр, присаживайся. Сейчас настой горячий на травах местных будет. Ванька мой сам собирал, он в этом деле мастак.

Шляхтичи заняли места у костра и юнец начал доклад:

— Ясно… — Кашлянул. — Господарь московский, несся я быстрее ветра. Два заводных было у меня. Поздней ночью, уже где-то к полуночи, наткнулся на разъезд собратьев рыцарей из Велижа. Как границу пересек, сам не знаю. Там дорога… Дорога, считай направление. Но взрыта тысячами конских ног воинства твоего, ясно… господарь московитский.

Парень явно нервничал, путался в словах, да и говор у него был немного с акцентом, но в целом — терпимо. Суть передавал хорошо.

— Разъезд?

— Да. Поначалу… — Парень вдохнул тяжело. — Поначалу они не поверили кто я и от кого я. Но я письмо показал с печатью. — Он покосился на Сапегу, сидевшего рядом.

— Да, господарь московский. Я же по твоей просьбе и на словах передавал и письмо. Как без письма.

— Все верно. Все отлично сделано, ясновельможные паны. Продолжай. — Уставился на вестового, изучал его пристально.

— Так, господарь московский. Там на дороге. Думаю… Думаю примерно где-то отсюда верст… — Задумался. Верст двадцать, наверное. Может чуть больше. Там же дальше больших рек нет и… Отмечать сложно. — Он плечами пожал.

— И чего дозор?

— Паны рыцари вначале… Вначале повесить меня хотели, но потом… — Говорил он об этом как-то обыденно. Видно, что за недолгую жизнь свою натерпелся паренек в работе вестового чертовски много, и сама смерть его не очень-то и страшила. — Но потом разобрались и… И даже двоих своих отправили со мной до Велижа.

— Ого, сопровождение организовали.

— Да, их там человек двадцать было. Отрядом. Я на их лагерь на дороге вылез. На свет.

— Не побоялся. — Я хмыкнул. Удивляло меня полнейшее бесстрашие этого человека.

— Я рыцарь. Без страха и упрека. — Парень выкатил грудь. — И если в ночи огонь горит близ дороги, значит там либо… Либо московиты, а мы… Мы же теперь не воюем. Либо ясновельможные паны рыцари.

И как с такой логикой мальчонка дожил до своих лет? А если там разбойники или… рыцари и московиты окажутся не так добры или встретят стрелой, а не расспросами. Героический шляхтич. Или… Совершенно дурной на голову.

Но я слушать продолжал и задал вопрос наводящий:

— Ну так в Велиж ты с двумя поехал?

— Да, господарь. И… И один из них сильно разговорчивый был. — Вестовой глянул на Сапегу. Тот вздохнул, рассказывай уж. Чего там.

— Ну, расспрашивал он меня, что да как. Я ему поведал все. Что мол, Сигизмунд… — Парень мотнул головой, через плечо левое плюнул и перекрестился. — Сигизмунд проклятье на себя страшное навлек и… — Он явно хотел сказать что-то иное, но быстро собрался. — И ты, московский господарь, в плену его держишь. А осада… Осада закончилась и ты, московский господарь, с канцлером Сапегой и маршалком Дорогостайским договорился, как истинные рыцари разойтись. Каждый своей дорогой. Раз город Смоленск Сигизмунду нужен был, то погибать за него ни литовцу, ни русскому, ни московиту, ни казаку, никому еще не надобно.

— И как это воспринято было?

— Паны рыцари удивлялись сильно. Ругались громко. То ли… От избытка эмоций. То ли… От неверия. — Он пожал плечами. — Тут не знаю.

— И что в Велиже?

— Ясно… Господарь московский. В Велиж уже ближе к утру прибыли. — Он зевнул.

Парень явно не спал больше суток, судя по его рассказу. Отправили — то его два дня назад рано поутру. Видимо к утру сегодня он добрался до города, ну а потом обратно к нам. Крепкий, несмотря на внешнюю худобу.

— Гонсевский тебя принял?

Вестовой мотнул головой.

— Александр Корвин, он… Мне это еще тот болтливый шляхтич сказал. Сказал, что староста их созвал всех. Они же там навроде войска собирали. Только так и не собрали. Ну и…

— Давай поподробнее. Что за войско и что с Гонсевским?

— Прости… Прости, господарь московский, мысли путаются. Спать — то я… Так, у рыцарей час поспал, пока они решали. И там… Немного в Велиже. Прикорнул, пока ждал. Но там, быстро все было. Солнце еще не взошло.

— Говори. Как расскажешь, сразу отдыхать.

— Я… Да. — Он расплылся в глупой ухмылке. — В общем. — Нахмурился, потер лицо руками, попытался привести себя в норму. — Болтливый этот по дороге что мне рассказал, господарь московский. Я ему сказал, что мы в обход идем и письмо у меня об этом писано. Он обрадовался. Хотя… Хотя радости пытался не показывать. Сказал, что московитов они, конечно, на землю свою не пустят. Оттого и дозором стояли. Только… Только сказал, если так задуматься. Когда отряд конный в четыре тысячи прошел, часть панов сильно струсили и разбежались, опозорив честь рыцарскую.

Так, четыре? Там два полка, две неполные тысячи. Или… Я чуть задумался. Нижегородцев с учетом потерь было где-то человек восемьсот, может чуть больше. Ну а фрягов. Да, Луи де Роуэн мог взять чуть больше тысячи. С учетом потерь его тысяча поубавилась. Все же Серпухов и там наши с ним некоторые взаимодействия. Но там им досталось только до боя. А на безымянном поле они по большому счету гоняли уже изрядно побитую шляхту. Давили огнем и не принимали боя. Да и часть от Пьера Делавиля изъявили желание идти на север. Но с учетом всего этого их не могло быть сильно больше тысячи. Даже полутора не могло быть. Откуда четыре.

Вздохнул, усмехнулся — у страха видимо глаза велики.

— Ну и чего?

— Так… Александр Корвин дней пять как… Как гонец от Смоленска прибыл, так людей собрал, самых близких и толковых. Почти всех рыцарей лучших и ушел.

— Куда? — Хотя в целом ответ я знал.

— Этот болтливый точно не знал, но сказал. На сейм. За правду Речи Посполитой постоять. Говорил, что ругался сильно и что… — Он кашлянул, покосился на Яна Сапегу.

— Да говори уже. — Тот махнул рукой.

— Говорит, сильно он и самые его ближние люди поносили гордыню ясновельможного пана канцлера и наместника Великого Княжества Литовского Льва Ивановича Сапеги, да будут его годы долгими, а свершения во благо государства нашего, великими.

Ого. А паренек — то политически подкованный, знает в какую сторону ветер дует. Неужто Сапега тут всех таких собрал. Этот сонный, изможденный долгой дорогой и отсутствием сна, а такие фразы выдает. На автомате.

— И кто за главного в Велиже?

— Принял меня. Принял хоть и неохотно, сын старосты. Кшиштоф Гонсевский. Принял, явно еще не проснувшись. Выслушал. Кивнул. Письмо я его человеку вручил. Меня к нему не подпустили даже.

— Не подпустили? — Я вскинул бровь.

— Да, там же двор. Во дворе меня встретили, в дом не пригласили. Я… Я речь сказал, все как нужно было. Как ясновельможный Ян Сапега мне поручил, и письмо передал. Сказал, что московское войско переправы искать будет и что ясновельможный Ян Сапега передает, опасаться нечего и… Много еще чего.

— Они тебя о числе войска не расспрашивали? Что ли?

— Как не расспрашивали. Расспрашивали конечно. Я им все как есть сказал. Что войско московского господаря силой великой с наемниками, обозами и артиллерией, идет вслед передовому отряду. Что мир у нас с московским господарем. Но на севере разбойники против московитского господаря рокош подняли и быстрее туда нужно попасть. Поэтому идет близ границ и просит не беспокоиться.

— А про число?

— Число?

— Сколько людей, сколько подвод, сколько пушек?

— Так они не спрашивали. А я ваши хоругви не знаю толком. Полки не считал. Войско великое одним словом. Велиже же что пять тысяч, что пятнадцать. Если мимо идем, то опасаться нечего. А если не мимо, то все равно разбегутся паны.

— Разбегутся.

— Так тот болтливый шляхтич сказал. Сказал, что… — Он замолчал.

— Договаривай.

— Никак невозможно… — Он зевнул. — Шляхтич тот болтливый недобрые слова говорил.

— Вот как.

— Истинно так.

— И сколько же войска в Велиже сидит? — Я смотрел на него, и в целом понимал ответ.

— Господарь московитский. Не гневайся, но я же не считал. Да и как посчитать — то? Сколько полков там стоит? Думаю ни одного. — Он пожал плечами. — А сколько ясновельможных собрал Гонсевский и сколько с собой забрал, сколько осталось, сколько разбежалось. — Лицо парня стало совсем жалостливым. — Я такой математике не обучен.

— Хорошо. Благодарю за службу.

Парень поднялся, накренился, чуть не упал. Его явно очень сильно клонило в сон.

— Болтливый… болтливый сказал сотен пять всего, всех кто есть. — Сонно промямлил парень. — Но, стоит ли доверять слову такого человека. Он же… — Сбился на зев. — Он же болтает без умолку.

— Сам дойдешь до лагеря?

Мальчишка совсем по-детски кивнул, попытался поклониться, но чуть не завалился. Силы совершенно покидали его.

— Бойцы! — Кликнул я кого-то из сотни Якова. — Проводите парня, совсем он занемог.

— Я сам… Я шляхтич. Я привык. — Он отвесил поклон и поплелся в темноту.

В целом, потеряться не должен. Здесь везде мои люди, а до их стоянки рукой подать. Шагов семьдесят, не больше. Ну а я взгляд к Сапеге обратил. Тот сидел нахохлившись, сопел. Но, как ни странно, поперек вестового, чудаковатого паренька, ничего не говорил.

— У тебя все такие? — Ухмыльнулся я.

— Нет. Этот… Этот особенный, хотя остальные тоже хороши. — Он хмыкнул в ответ.

— Особенный. Чего сказать хотел? — Раз Ян не уходил, то был у него ко мне какой-то разговор, может дело.

— Да вот думаю. Если Гонсевский ругался и на сейм поехал, людей собрав… — Сапега вздохнул, замотал головой. — Эх. Лучше бы я при дядьке остался. Одна верная сабля на сейме может его исход решить.

— Думаешь, может этот Гонсевский наши планы, о которых договорено, нарушить?

Ян уставился на меня.

— Нарушить… Он вряд ли сам — то по себе. — Пригладил усы свои пышные ясновельможный пан. — Тут дело — то какое. Многие за нас, за Сапег и за наши права. И войско. И все в нем понимают, что с тобой… — Он кашлянул. — Как это у вас говорится, у московитов, с тобой, московский господарь, каши просто так не сварить…

Не очень уместная, конечно, была реплика, но суть ее я в целом понял, а он продолжал:

— Тут дело какое? Много нас, мало их. Но! Много еще и тех, кто сомневается. Как всегда бывает. Загорается огонь, и кто-то его хочет потушить. А поленьев много. И вот кто первый успеет, огонь или ветер, сбивающий первые порывы, тот и будет властвовать.

Еще одна очень странная метафора вышла из уст ясновельможного пана. И тем страннее она, что ветер сбивает малое пламя на спичке. Спичек в это время еще не было. А разгорающийся костер ветер только раздувал. Так и противники могли начать раздувать пламя пожара в Речи Посполитой. Что мне, конечно, было на руку.

— И чего делать думаешь?

Сапега уставился на меня. Вздохнул, проговорил тяжело:

— А чего тут сделаешь? Даже если силы бы у меня были, как мне за Гонсевским гнаться? И если догоню? Что. Убить его?

— Это верно. Время ушло. Он, наверное, уже добрался до Витебска.

Я пожал плечами. Но в душе понял, вот ты мне сам, Сапега, дал добро на проведение операции по захвату владений Гонсевского.

Действуем, Игорь Васильевич.

* * *

Конторович и Гуров отправляют современного сапёра в 1941-й — к мосту, который нельзя отдать немцам.

https://author.today/reader/597720