Сапега удивленно вскинул голову. Недоверчиво проговорил:

— Из них? Из пленных? Это…

— Отчего нет. Они же расскажут, как храбро сражались и как мы их одолели в честном бою. Ну или… Колдовством. — Ухмыльнулся я.

— Что есть, то есть. Они же мне уже тут такого порассказали, что каждый второй убил пятерых. А тот, который не убил, словно опоен злыми чарами был и усыплен.

Герои хреновы. Погуляли и решили, что все им можно. Но для моего дела так даже лучше, пожалуй. Они сами расскажут о славном сражении за Велиж, наврут с три короба и, поскольку выжили, отнесутся к ситуации, как к славному рыцарскому бою в их понимании.

— Смотри, Ян Петр. Они прибудут на сейм. С ними будет Ева, а это слезы женщины, у которой сын в плену. А они либо страху наведут на остальных, либо покажут, что милостив московский государь, то есть я. И ему кровь шляхты не нужна. Велиж же я не пожег. Стоит он. — Махнул рукой, благо стояли мы на ступенях бывшего замкового терема Гонсевских. — Не висят тут на каждом столбе шляхтичи и прочий люд мирный. Не горят костры. Тихо, мирно. Пришли заняли. Даже не убили особо никого.

Сапега вздохнул, пробурчал.

— Диву даюсь, как так вышло.

Я внимание не обратил, продолжал убеждать и забалтывать:

— А то, что я купить Велиж хочу, так это наш с твоим дядькой уговор. Дела господарей простых рыцарей не касаются, так? Пока занял, стоят тут мои силы. Все. Баста. Дело военное, потом может освобожу, а может нет. Нужно было пройти, я решил и занял. Прошел. Мы же рыцари, ясновельможный пан. Мы доброй саблей дело решаем.

Он явно сбился со своих мыслей. Заболтать его у меня начало получаться, давил потоком слов. А то Сапега все больше последние минуты думал о своих возможных любовных похождениях, а не о деле.

— В общем так. — Продолжал обрабатывать растерянного и сбитого Яна Петра. — План такой. Деньги или на худой конец расписки, заверенные ксендзом, как свидетелем о суммах выплат мне, господарю московскому, или временному воеводе Велижа Ивану Зубову за свободу шляхтичей. Желательно найти таких, у которых еще и родня в плену остается. Братья, дети, племянники. Чтобы не обманули. Десять штук. — Уставился Сапеге прямо в глаза. — Ты меня понял?

Он помедлил пару мгновений, собрался вроде бы.

— Да, десять… Десять думаю… Думаю да.

— Дальше. Ева Пац-Гонсевская, мать плененного мальчика. Плененного только для того, чтобы Великая Литва не погрязла сама в рокоше. Московский господарь, я то есть, так добр, что не желает перехода Смуты от нас к вам, людям литовским. Желает вам мира и процветания. А король ваш, Сигизмунд, желание это как раз разрушить хотел. В тщеславии и гордыне своей желал слишком высоко взлететь, пал, и всю Речь Посполитую, всю шляхту добрую, опозорил. Понял?

— Я… Да. — Сапега мотнул головой. — Опозорил, что есть то есть. Как король мог в плен попасть, он же… Он же не холоп какой. А раз попал, то доверился не тем людям. Иезуитам! Чтоб им пусто было. Проклятым! А может… может Гонсевский иезуит? А?

— Может. — Ухмыльнулся я. — Чего не знаю, того не знаю. Как раз на сейме спросить про это можно. Задать ему вопрос. А Ева, на сейме она лично… Эй! Ты меня слышишь⁈

Сапега красный весь стоял, думал о чем-то уже ином, злился, сопел.

— А, да… Отпустить десять. И Еву. Слушай, московский господарь, а что если я ей скажу, что… — Он дернулся, видимо решил некую для себя дилемму. Скабрезно, гаденько так улыбнулся. — Скажу ей, что я за нее договорился с тобой. Тебе — то что? Шляхте даже лучше. Шляхта силу за мной почувствует, что я с тобой… Не ты мне указываешь, что делать. А я на ситуацию повлиять могу.

Так-то плевать я на это хотел. Но, отчего нет. Если так повернуть, как Сапега заявил, оно даже лучше.

— Говори что хочешь. — Махнул рукой. — Дело только сделай. И чтобы утром она и десять панов, хотя бы восемь! Восемь! Сапега! Они уже подписав все бумаги, а лучше выплатив деньги, с двумя, тремя твоими вестовыми были готовы. Сделаешь?

— Да. — Он закивал головой. — Хорошая мысль, сделаю.

Не было у меня уверенности в том, что сейчас Сапега думал головой. Складывалось впечатление, что он искал компромисс между политикой семьи и своими плотскими развлечениями на текущую ночь.

— Еще пан! Важное. — Я хлопнул его по плечу. — Что, если с твоими людьми тысяча, а то и две моих пойдут? На сейм. Что скажешь?

Он аж присел чуть от такого заявления. Крякнул.

— Не… Нет. Не нужно, зачем? Это же… Вмешательство в наше рыцарское дело. Шляхта — то… Она силу конечно…

— Я тоже так думаю. Но мнение твое знать хотел.

Мне действительно было нужно увидеть его реакцию. Не столько слова услышать, оправдания почему это не нужно, а язык тела. Мимика, жесты, поведение порой говорят больше чем слова.

— Значит так. Решаем. Восемь, а лучше десять человек, которые не сбегут, более-менее толковых и значимых для Велижа. Из Шляхты.

— Да. — Сапега кивнул.

— Ева Пац-Гонсевская.

— Да. — Кивнул второй раз

— От тебя трое вестовых, самых толковых. Для такого дела приемлемых. Ну и с Евой пара фрейлин… Видимо и пара слуг. Вряд ли она одна поедет.

— Это да… — Он усмехнулся. — Это точно.

— В Велиже остается остальная шляхта. Как только они внесут залог… Ты мне список напиши, кто сколько может заплатить и сколько за кого потребно. Я со своими полковникам посоветуюсь. Дела ваши панские сложные. — Улыбка расчертила мое лицо, но действительно, черт знает сколько за кого требовать выкуп.

Он снова кивнул, а я продолжал

— А еще… Еще требование у меня есть. Думаю Ева очень ценит свою племянницу. — Тут я конечно скривил душой, причина моя была в ином. — Анну она прямо любит.

Сапега вздохнул. По лицу было видно, что ситуация с девушкой некоторое время назад ему тоже не очень понравилась.

— Как у нас говорится, у московитов. Бьет, значит любит. — Я сказал смысл и логику довольно дурацкой половицы, но проговорил это так, чтобы выглядело прямо достоверно в моих словах. — В общем. Анна у нас тоже в заложниках остается.

Он крякнул.

— Чудны вы московиты. Думаю… Думаю Ева согласится на такие условия.

— Вот и решили. Молодые у нас. Своих людей я со всей этой миссией не посылаю. Ты тоже при мне остаешься, Ян Петр. Чую я, что на севере ты мне ой как потребен будешь. С Ходкевичем и прочими литовскими, польскими людьми.

— Тогда, смею откланяться, пойду… — Улыбнулся он вновь достаточно неприятной улыбкой. — Обрадую Еву тем, что выторговал ей… Свободу.

— Славно.

Мы распрощались. Я быстро нашел Ваньку, он как раз обсуждал что-то с бойцами, сторожившими мою личную, а больше собранную именно им, часть обоза.

— Иван. — Махнул рукой. — На пару слов.

Слуга мой дернулся, трусцой подбежал, склонился согбенно как-то. Принял прямо совсем уж раболепную позу.

— Ванька. — Я его по плечу хлопнул, специально так, чтобы все видели, как мы с ним общаемся. Что не столько он холоп мой, сколько человек, который для меня делает очень и очень многое. — Ванька, ты уже дела сделал? — Заговорил потише. — Заслал сватов?

Тот побледнел.

— Не… Нет еще, государь мой. Да и кого я зашлю? Бойцы в караулах или на отдыхе.

— Бойцов, кого еще. Скажешь я приказал. Но не торопись. Завтра поутру зашлешь. Мы не с самого рассвета выступим. А сегодня Анну переведут к нам в терем. Вот с ней и поговоришь вечером.

— А… А к кому сватов — то засылать тогда?

Сложный вопрос, если тетушка умчится к мужу, то кто может дать добро на замужество племянницы? Дать благословение?

— С ксендзом поговори. — Рука моя сдавила ему плечо. — Как у них это положено узнай, а потом вечером с Серафимом. Пикинеры прибудут, точно. От вестовых знаю. Чтобы все честь по чести было. И девку. — Глянул на него строго, словно отец, дающий наставления. — Девку не позорь.

— Я… — Глаза его вылезли из орбит — Я нет… Как можно. Такую… Государь мой.

— Иди, ищи имущество себе. Покажешь потом что отобрал. — Усмехнулся, но плечо его не отпустил. — А вообще, вечером перед баней покажешь, что там у тебя… У меня в обозе едет, трясется. А то я-то и не в курсе.

— Все… — Он икнул. — Все сделаю, господарь. Все ценное и нужное. Не казна, конечно, но трофей. Трофей же государю положен. А вы… А ты все о делах и войне. А о плате за нее…

— Ладно. — Я отпустил его. — Действуй.

Разошлись и я вернулся в терем. Занялся своими рутинными рабочими делами. Ждал вечером приход пикинеров. Готовился для них походный лагерь на том берегу. Из него утром вышло войско, а вечером должны зайти уже новые мои люди.

С этим все четко.

Получалось, что воинство идущее на север, разделилось на три крупные части, отстоящие друг от друга по времени. Самый передовой отряд, две конные тысячи, уже должен стоять у Великих Лук. Что-то от них вестей давно не было. Заждался. Со связью тут, конечно, полный швах. Неделями вестовые несут свои бумаги и доклады.

Основная сила, окруженная дозорами и разъездами, сейчас выходила к Усвятам. Городок, после долгих раздумий я решил не трогать. Раз он за Сапегами, то портить отношения не к добру. Но про покупку — то обсудим.

Ну а третья часть, пехота Серафима и прикрывающая ее тысяча всадников, арьергард. Только вот сейчас подходят в Велиж.

Дальше дела пошли вполне обыденно, вестовые из войска и обратно, планирование. И наконец-то к ночи в город вошли запыленные, но выглядящие весьма браво, пикинеры. Прикрывала их тысяча всадников. Тоже крупный отряд. Все же пехоту одну без сил прикрытия и разведки перемещать было бы глупо. Вроде бы лях отступил, замирились мы, но даже небольшой конный отряд мог создать много проблем для тех, кто не прикрывался дозорами. Опыт Шуйского, идущего к Серпухову, очень в этом плане показателен.

Встречал я своих служилых людей на въезде на территорию воеводского терема. Тут уже шли восстановительные работы. Рязанцы за день поправили опоры ворот и одну из створок. Сейчас возились со второй, но явно до ночи не успеют.

Походные колонны шли по центральной улице. Видя меня, бойцы замирали на миг, кланялись, но почти сразу продолжали движение.

Два полковника — мой Серафим Филипьев и… Его я сразу — то и не признал, не вспомнил как зовут, поскольку видел на своих советах не так часто. С ним были силы, что по дороге от Можайска, уже после победы над Жолкевским, мы включили в состав воинства московского.

Валуев, Григорий Леонтьевич — точно.

Я конкретно писал о Серафиме и его людях, и требовал в письме выдать им конное прикрытие. Интересно, почему под Смоленском в нашем эдаком распределительном центре, решил воевода Шеин выдвинуть именно его?

Войско походными колоннами шло через Велиж, дальше к лагерю, а воеводы оторвались, двинулись ко мне, слетели с лошадей, поклонились.

— Здравия вам, собратья. — Я махнул своим людям, чтобы помогли с конями, да и в терем полковников не помешало бы позвать. — Как путь?

— Твоими молитвами, государь наш. — Серафим перекрестился.

— Все ли ладно было?

Предводитель пикинеров тяжело вздохнул. Лицо его было усталым, но сейчас увидел я еще в нем недовольство, печаль и некоторую злость.

— Разорение великое вокруг. Люди… Даже молиться людям сложно, бога просить, потому что церкви ляхами… Испоганены. — Он вновь перекрестился, вскинув очи к небу. — Братья мои по вере, православные отцы, батюшки побиты. Сожжено многое. Приходы в запустении. Даже… Даже под Воронежем, там где увидел я тебя, государь наш впервые, и то как-то… А там, татары. Магометане. Здесь, казалось бы, латиняне, просвещенная Европа.

В словах слышалось нарастающее негодование.

— Да, все это видел я, Серафим. — Проговорил в тон ему с грустью и раздражением. — Просил я тебе передать, чтобы ты службу сослужил в городке, через который шел. И в Можайск, и в Москву, да и в Смоленск письма писал, вестовых слал. Наладиться должно. Но… Время.

— Время. — Тяжело вздохнул мой боевой священник. — Сослужил я. И не только там. Везде, где останавливались. Везде, где время было. Только… Только пока доберутся туда новые люди и храмы восстановятся, время пройдет. Не добро это, когда люди без службы, без веры, без бога.

— Смута. Смута и война, Серафим. А бог. — Показал на грудь. — Он же в душе, в сердце, ну и… И в памяти.

— То верно. Кто верит, тот не оступится и без книг и без батюшки и без храма. Сам все организует. Но… Тяжелое время. И люди от этого времени черствеют. Мои вон… — Он кивнул в сторону проходящих отрядов. — Хорошо, что мы за городом встанем.

— А что так?

— Да как бы злость свою не выместили здесь. На местных. Они, ляхи, наши храмы жгли… Могут в отместку и их пожечь. У меня же народ простой. От сохи все. Сердца смирить я учу, наставляю. Но сложно людям понять, когда видят разор страшный, когда понимают, что над самым дорогим насмехаются. Хотят люди спросить. За что? А коли спрашивать, так и месть задумать могут.

— Становитесь за городом, как и решили раньше. Лагерь там. — Спокойно проговорил. — Понимаю твои опасения Серафим. Все понимаю. Но Велиж нам нужен. Эту крепость мы, русские, как тут принято говорить, московские люди строили. Это сейчас она вроде бы за Великой Литвой. Но, раз мы здесь, то стоит вспомнить чья это земля. А дикости я не потерплю. Порядок, залог победы.

— А что ксендзы местные? Здесь же православных нет. — Мотнул головой Серафим. Его явно волновал аспект того, кому город принадлежит в религиозном плане.

— Уверен, среди жителей православные есть. Да и вера, дело времени. — Кратко ответил я. — Был же город православный. Это сейчас латиняне здесь силу имеют. А как наш будет, так и вера вновь сменится. Не сразу. Но постепенно. Эта беда. Беда всех пограничных городков. Да и всей великой Литвы беда. Заплутали они в вере. Кто латинянин, кто протестант, кто кальвинист, кто наш. — Я специально сказал именно так. — А кто вроде бы православный, но унию принял и уже не наш выходит.

Помолчали пару мгновений.

— Добро. — Поклонился мне боевой мой батюшка.

— Серафим. Ты бы поговорил с местными ксендзами как раз. Может… — Я задумался. — Может какой-то компромисс нашелся бы из этих разговоров. Кто знает.

— Да какой компромисс, государь мой. Мы же разные. — Повел плечами Серафим. — Над нами бог, а над ними Папа, что в Риме сидит. А он. Он же человек.

— Бог един. И он над нами всеми. И над Папой вроде тоже. Он же зовется его наместником. А значит. Значит стоит за его спиной господь. Хоть и чудно это звучит. Наместник. — Я вздохнул.

Все эти культурные различия были против нас, конечно. Просто взять город одно, а вот внушить его населению, что они теперь должны по другому господу молиться, отойти от своей веры — иное. Некоторым, полагаю, плевать. Часть готова ходить и к латинянам, и к нам, потому что не очень поймет разницу. Где не бьют — туда и двинут. Кто-то в душе православный. Думаю, есть здесь прилично таких. Хоть и вынужденно ходят в костелы, а не в храм. Гонсевский четко волю и веру свою здесь обозначил. Православной церкви в городе нет, а костела два, в замке и в посаде. И куда деваться, если в Велиже живешь?

Подумал, добавил.

— Как с Сапегой старшим сговорюсь, так храм и заложим.

— Это дело доброе.

— Так, Серафим. — Я вернул разговор в нужное мне русло. — Ты своих людей располагай, отдыхай, я к тебе Ивана пришлю. Разговор у него есть, личный, но без тебя никак не решаемый. А еще. Мне тут шляхтянка, жена местного старосты, в знак… — Кашлянул с улыбкой на лице. — В знак большого уважения подарила икону. Вроде как она и у латинян, и у нас ценится.

Серафим нахмурился, поднял бровь.

— Что за образ?

Я припомнил:

— Богородица. Остробрамская икона Божией Матери. Но ты лучше сам глянь. Ты человек в этом гораздо лучше меня разбирающийся.

Он кивнул.

— Если и правда, то… Насколько я знаю, да. Икона с ликом богородицы потребная. Ее… Ее можно здесь в храме и поместить. Отчего нет.

— Дело хорошее. В Москве — то она мне как-то и не нужна. Там свои. Там купола и перезвон колоколов. — Улыбнулся ему.

Пока говорили, подметил что Валуев, который с ним прибыл, все это время по сторонам смотрит и словно ждет. Сказать чего-то хочет, но никак не решается.

— Полковник и тебе рад я. — Перевел на него свое внимание. — Что твои всадники? Пехота — то по дороге идет, а они окрест, в дозорах. Может чего видели?

— Да, как Серафим и сказал… Разорение. — Вздохнул служилый человек, поклонился. — Я, господарь, сам к тебе вызвался. С Шеиным и с Тренко, с воеводами говорил. Я же из Великих Лук сам. В детстве там жил, а потом помотало меня по всей стране. Родня у меня там, хоть и дальняя. Может сгодится познание мое.

Весть была отличная.

— Добро. Рад, что вызывался. Нужен будешь.

Мы перекинулись еще несколькими фразами и людей я отпустил.

Вечер проходил в делах, наступала ночь. Прибыла Анна. Одна, без слуг и почти без вещей. Двое сопровождавших ее, мужчина и женщина, кратко доложили, занесли единственный сундук в указанную комнату и отбыли. Судя по лицу девушки, та была ни жива ни мертва. Плакала, хотя пыталась слезы сдерживать. Уверен боялась того, что с ней сотворят злые московиты черте что. Я сам лезть в это дело не стал. Есть Ванька, вот пускай и доказывает, что достойный жених.

Сапега умчался в посад к Еве. Еще до вечера он озадачил несколько шляхтичей. Отобрал их, требовал выкуп. Только денег, конечно, ни у кого не было. Они же все не из самого Велижа, а из окрестных земель. Откуда с собой у них что-то ценное? Оружие мы все изъяли.

Всю эту ситуацию я отложил до утра. Придется видимо расписками ограничиваться и залогом родственников. Они здесь останутся, пока выбранные поедут на сейм. Выслушивать на ночь глядя оправдание ляхов мне совершенно не хотелось. Задача поставлена, пускай ее Ян Петр решает сам. На нем ответственность, он и отчитается.

* * *

Товарищи! Я стартовал новой историей.

Лето 1942-го. Немцы рвутся к Воронежу и Дону. Их надо задержать. Молодой политрук с опытом из прошлой жизни сделает для этого все. Ведь он защищает свою Родину — https://author.today/reader/605990