Ночью никаких эксцессов не случилось. Воинство отдыхало в заречном лагере на северном берегу Западной Двины. Замок и посад спали крепко. Дозоры из рязанцев следили за порядком, за тем, чтобы никто ничего не сотворил.

Утром после быстрого завтрака мне на стол Ян Петр положил семь бумаг. Верительные грамоты, расписки, заверенные ксендзом как свидетелем, и еще несколькими уважаемыми посадскими жителями.

Судя по выражению лица, ночь у него прошла так, как и планировалось. Или по крайней мере ее часть.

— Все готово? — Спросил я. Нам нужно было в скорости выступать. Но вначале, как я и думал, стоило отправить Еву с сопровождением.

— Да, Ева… — Он подкрутил ус. — Ева оказалась невероятно благодарной шляхтянкой. Но с панами… Государь московский, семерых только отобрал. Остальные… Не вызывают у меня доверия их родственные связи и возможности заплатить. Как бы не предали.

Я понимал, что скорее всего эти семь, ну или большая часть из них, видимо сделали Сапеге какое-то особое предложение. Но была все же надежда, что политику семьи он ставит выше своих личных корыстных интересов. И здесь наш взгляд на ситуацию должен был совпадать. Эти люди, явившись на сейм, где будет говорить канцлер Лев Иванович, должны произвести соответствующее впечатление. Они не просто отпускаются, а со значением.

— Скажи, а Анна, она вообще кто? Ева говорила, что племянница. Но я так и не понял до конца их взаимоотношения.

— Племянница. Пац из знатного, но сильно обедневшего рода. У нее и нет ничего, считай. Хотя… — Сапега подкрутил ус. — Тут как посмотреть и кому сколько занести.

Я нахмурился.

— Ты это о чем?

— У нас в Речи Посполитой закон весьма вольно трактуется. Эта юная, невинная шляхтянка, в теории может претендовать на некоторые земли и Гонсевских и Пацев. Точно не знаю на какие, бумаги надо поднимать. Но… — Он усмехнулся. — За ее спиной стоит сама Ева, и девушке вряд ли что-то светит в этом плане. Выдадут замуж за какого-то худородного шляхтича, тот и рад будет услужить. Нарожает деточек и будет влачить… — Он кашлянул. — И будут они жить припеваючи в шалаше. Ведь с милым в нем и рай.

— То есть получается, что у вас кто силен, тот и прав. В суде, в правах на землю?

— Не всегда, конечно. Но по большему счету… — Он усмехнулся. — Авторитет тех, кто стоит за спорщиками, играет весьма важную роль. Так что… Ты, государь московский, хоть и мудр, но здесь просчитался. Еве до Анны дела нет. Она была готова и мне ее отдать и кому угодно, если бы он помог решить вопрос с ее сыном. Только… — Он вздохнул. — Не могу я так. Жалко… Жалко девчушку. Она же жизни не знает еще. Да и пела. Ох, хорошо пела. А глаза… У меня же тоже дети есть, господарь московский и… И честь шляхтича.

Все же не таким упырем и кабелем оказался Ян Петр. Было в нем нечто рыцарское. А ситуация становилась все интереснее и интереснее.

— Так. Значит, просчитался я. — Вздохнул наигранно. — А если ее замуж выдать, как ты говоришь, за шляхтича какого-то худородного, то он добиться ничего не сможет? У вас так?

— Ну попробует. Ну походит. Если против Гонсевского и его воли встанет, то ему же… Хорошо если рожу начистят. А то и пырнуть могут. У Гонсевского людей — то много. А он, он же один будет. Ну, может с родней. Да и Ева абы за кого не выдала бы Анну, тогда. Сейчас — то плевать она хотела. Тебе отдала и рада. — Он уставился на меня. — А ты… Молодой ты, Игорь Васильевич, люба она тебе что ли, Анна эта?

— Мне нет. — Пожал я плечами. — Но я вот подумал, а что если я ее замуж выдам и… Как ты там говоришь, кто силен, тот и прав? Найдем мы бумаги, в которых писано то, что ей принадлежать может. Они где? В Велиже?

Он уставился на меня, крякнул.

— То есть… Ты…

— Я думаю найдутся у меня в войске толковые люди, которые за шляхтянку заступиться смогут. А я поддержу.

Рука Сапеги интуитивно подкрутила ус.

— А я — то черт старый, думал… Поиграться ты с ней решил и… — Он перекрестился, поменявшись в лице. — Ты прости за слова такие. Но…

— У нас на Руси принято тех, кто обижен и слаб, поддерживать и на их защиту вставать. Не знаю, как у вас у рыцарей. Но у нас, варваров. — Хохотнул даже. — Так принято. Скажи, кто дозволение на брак дать может, если Евы нет? Родня есть еще какая-то?

— Ну… — Протянул он. — Ну… Тут не знаю. И про бумаги, не знаю. Это все искать надо. Оно здесь, в тереме должно храниться. Что-то хотя бы должно. А так. Если от девы отказались все и родни нет или на войне они или…

— Или как у нас в плену, в сложной ситуации. — Завершил я за него.

— Да. То, если девушка согласна, то ксендз может.

— Вот и отлично.

Сапега стоял совершенно задумчивый, крутил усы, поглаживал бороду. Видимо они с Евой говорили про Анну и он убеждал опытную шляхтянку, что никаких волнений относительно всех бумаг и требований быть не может. Да и сама Пац-Гонсевская ни во что не ставила девушку, хотела использовать ее как ей было выгодно.

Я отослал Сапегу, дал распоряжение остающимся в крепости при Иване Зубове писарям — дьякам разобраться в ситуации, а сам нашел Ваньку. Нужно было собираться и выдвигаться. Вчера так руки и не дошли до изучения имущества, отобранного Ванькой и тем боле всего скарба.

Слуга мой готовил мне коня. Проверял седло и снаряжение. Лицо его было одухотворенно и довольно.

— Ну что, Иван, поговорил? Отобрал?

— Государь московский. Да, все я сделал. Все возможно, только… только не быстро все.

— Быстро, это не наш путь. Но свое добро я даю. — Улыбнулся я. — Действуй.

Он поклонился.

— Спасибо, государь мой.

Где-то через час во главе арьергардного воинства я выдвинулся к Усвятам. Нас ждал день марша до развилки, а потом еще где-то три до Великих Лук. Вперед и по флангам разъехались дозоры. Несмотря на то, что впереди прошло уже два крупных отряда, я считал, что идущие колонны должны быть в обязательном порядке прикрыты разведкой. Это закон.

Пехота топтала дорогу. Пыли здесь особо не было. Земля сырая, болотистая местами. Колея была уже прилично разбита прошедшим основным обозом.

Я с сотней Якова и телохранителями по привычке выдвинулся вперед, в авангард. Можно было, конечно, рвануться и выйти конными небольшими силами чуть за полдень к развилке. Но я не видел смысла в личной спешке. Пока не видел.

Витебск. Ратуша.

Лев Иванович Сапега в сопровождении нескольких десятков самых верных шляхтичей обходил помещение. Просторное каменное здание, огромный зал, высокий сводчатый потолок. Такая мощь, такая значимость, придающая важности.

Все произойдет здесь.

Хотя нет, не так. Все… Да и начнется оно тоже не под этими стенами. Это лишь один этап. Костел примет на молитву шляхту в намеченное утро, а затем они соберутся здесь. Будут говорить важные вещи о судьбе Великого Княжества Литовского.

Поэтому нужно было осмотреть место действия.

Люди еще собирались. В запасе почти неделя. Он, когда еще от Смоленска рассылал бумаги, закладывал на сборы более десяти дней для того, чтобы все желающие из близлежащих городов могли прибыть. Должны они были явиться. Хотя много было людей в войске, все же шляхта далеко не вся стояла под Смоленском и воевала на севере со шведами. Приличное число людей остались дома, в своих поместьях.

Сапега мыслил опереться на войско и на тех из ясновельможных, которые ненавидят магнатов Речи Посполитой. Обедневших и малоземельных, но еще помнящих, что такое держать саблю в руках и нестись в бой на лихом скакуне. Они были его людьми. Да, они любили и ценили короля, они видели в нем заступника от проклятого магнатского засилья, но… Но они больше ненавидели поляков, чем их местную Литву. И должны были встать за спину Сапеги, потому что он знал что обещать им.

Кто бы мог выступить против?

Пока Сапега мерил шагами каменный пол основного помещения городской ратуши, мысли его блуждали вокруг этой проблемы.

В теории мог успеть явиться даже Радзивилл. Но на это старший Сапега не рассчитывал. Вряд ли он придет открыто говорить и выскажет свою позицию. Скорее старый хитрец засядет у себя на севере, будет кормить Ходкевича деньгами и вместе они смогут выступить против коалиции, собранной Сапегой еще под Смоленском. Шансов на такое противостояние довольно много Будет настоящим подарком судьбы, если Радзивиллы поддержат его как гетмана и наместника.

Но вдруг! Вдруг случится такое.

Сапега замер, вздохнул.

Нет, это почти невозможно. Но может быть иное, не самое ожидаемое, но приемлемое. Сиротка просто отсидится и понаблюдает. Сапега сцепится с магнатами Польши. Потоцкие. Конецпольские и… Кто там еще из тех, стоящих за Габсбургов и сближение с ними? Мнишки. О, эти хитрецы своего точно не упустят. Может быть Вишневецкие. Эти извечно противостояли Сапегам всегда и везде. Но… Но хитрец Игорь Васильевич, этот сущий московитский дьявол и ведьмак, сам Сатана в теле двадцатилетнего юнца, предрекал брожения на Запорожье. А это удар по Вишневецким. Хороший удар, если все верно разыграется, как и обещал этот московит.

Лицо Сапеги становилось все более и более задумчивым.

Все равно скоро осень, это остановит любые боевые действия. Распутица, трудность переходов, невозможность собрать большие силы и вести переписку. До осени они с войском дойдут уже до центра Великой Литвы и проведут там еще один Сейм. Соберут уже всех. А поляки, западные магнаты, вряд ли успеют действовать так быстро.

Сапега замер, скрестил руки на груди, побарабанил пальцами. Пока что все шло как и должно, но опытный интриган чувствовал во всем подвох.

У него было преимущество во времени. Он руководил событиями, а не они им. По крайней мере хотелось так думать.

Что еще, что не было учтено?

Лев Иванович все сильнее хмурился.

От племянника не так давно примчался гонец, доложил что московитский государь двинулся на север. Как и было договорено без всяких хитростей. Велиж он планирует оставлять в стороне. Его интересуют Великие Луки, а дальше уже Псков. Хорошо. Войско большей частью уберется от Смоленска и не будет нависать над землями Великого Княжества Литовского.

— Лев Иванович, старый мой наставник и учитель.

Дьявол Гонсевский. Этот человек очень высоко ценил короля. Он католик и верен Сигизмунду. А за ним же еще стоят Пацы. Как никак Ева, жена Александра, из этого сильного рода.

— Здравствуй собрат, здравствуй рыцарь славный. — Улыбнулся Сапега. — Канцлер повернулся, уставился на новоявленного персонажа.

Тот был не один. Вокруг него замерли с десяток достаточно суровых шляхтичей. Все они выглядели, как будто только что слетели с коней после долгой, долгой изнурительной дороги.

— Рад, что ты так рано. Мы можем обсудить… — Сапега сделал паузу. — Обсудить дела наши до Сейма. Ведь дела — то наши… Ужасные.

— Ужасные. — Кивнул Александр, двинувшись вперед. Два отряда шляхтичей встали друг против друга, как и два их лидера. Старый опытный интриган и полководец Сапега, против человека более молодого, горячего и полного жгучей энергии Гонсевского.

— Ужасно видеть, что тебе пришлось отойти от Смоленска. Неужели… Неужели Речь Посполитая! — Он сделала акцент на этих словах. — Неужто мы славные рыцари ее утратили силу? И я слышал… Я слышал ужасное. Король. Наш славный король Сигизмунд Ваза пленен! И кем! Каким-то юнцом! Это… Я надеюсь, это шутка? Как можно шутить так зло и… Скажи же мне что это не так.

— Александр. Темные времена настали для Речи Посполитой. Ее… — Сапега дал понять, что специально сделал паузу, чтобы не проговорить что-то негативное о Сигизмунде. — Ее король… — Он сокрушенно покачал головой. — Он словно проклят. Ведь вся эта осада, это не война Речи Посполитой, а его личная инициатива. И… Господь.

— Господь? — Бровь Гонсевского взлетела вверх. — Разве господь выхватывает добрые сабли из ножен и ведет отважных рыцарей в бой? Нет, это делаем такие как ты и я. И…

— Господь стоит над всеми нами. — Спокойно проговорил Сапега, перебивая распалившегося оппонента. — Он может и не вынимает сабли из ножен, это делают руки шляхтичей, но он и ангелы его точно стоят за нами.

— Так как же так вышло?

— Гордыня. Гордыня Сигизмунда повлекла чудовищные последствия для Речи Посполитой и не только его. Еще и Жолкевский и все его войско. Все они… Мы слишком долго почивали на лаврах наших былых побед. Мнишки, Сигизмунд и еще часть польской магнатерии принесли на земли наших соседей страшную Смуту. А потом решили забрать у них часть земель…

— Но удел рыцаря сражаться. А сражается рыцарь за землю. Так о какой гордыне ты говоришь?

— Старый мой… — Он опять не произнес слово «слуга», хотя мог так назвать этого шляхтича. Каких-то полтора десятка лет назад он действительно был у него в услужении. — Старый мой товарищ, славный рыцарь Александр…

— Я же… Я же сопровождал Марину Мнишек, старый мой друг, Лев. Учитель. Хочешь сказать, что и я… И меня ждет кара? — Он насторожился. — Хочешь сказать, что все те, кто желали зла московитскому царству… — Лицо его исказила довольная ухмылка. — Нет, я не соглашусь с тобой.

Они замерли друг против друга. Сапега понял, что это прямое заявление говорит о многом. Он не согласен, он будет мутить воду и поднимать на свою сторону людей.

— Александр, ученик мой. Я… Я все же старше и опыта у меня больше…

— Поэтому я и пришел увидеться с тобой и услышать из первых уст. — Гонсевский продолжал улыбаться. — Я верю. Я надеюсь, что поражение не сломило твоего рыцарского копья и ты все тот же отважный человек. И я верю, что на Сейме ты призовешь собирать знамена. Вести силы всей Речи Посполитой на Москву. Отомстить и за Жолкевского и за нашего короля. Мы не можем! Мы не имеем права спускать то, что сделал этот… Как его там?

— Государь московский, Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович. — Четко произнес Сапега.

— Еще один самозванец?

Это резануло по ушам старого канцлера. Александр давил и резко перешел в наступление.

— Это не так важно, ученик мой. — Голос Сапеги стал еще более холодным. — Нам нет смысла воевать с Москвой. Нам нужно! Нужно подумать о Великом Княжестве Литовском!

— А как же Речь Посполитая? Как же ее король? Ее судьба и мысли о ней? Мы же… Мы же часть ее. Разве нет, Сапега?

— Часть. Только вот за последние годы мы все меньше имеем сил и равноправия. Пора бы задуматься об этом. Пора возвысить наше Княжество до должного уровня.

Александр сделал шаг вперед.

— Учитель мой. Так давай сделаем это на поле боя. Соберем войска литовские и сломаем хребет московитскому этому… Государю? Чудно. Прошлых воров и самозванцев сплошь и рядом звали Деметриусами, а этот новый, Игорь, как там…

— Игорь Васильевич. — В голосе канцлера звучала сталь. — И если бы ты говорил с ним, то…

— Я не верю, что мой учитель испугался. Лев Иванович. Я верю что на Сейме услышу должные слова. Или… — Он развел руками. — Или мне придется сказать их самому.

— Ты. Волен. Поступать. Как знаешь. — Сказал, как отрезал Сапега, буравя взором собеседника. — Это твоя правда шляхтича. А я буду говорить то, что велит мне моя правда и мое право.

— Тогда. — Неприятная улыбка расползлась на лице Гонсевского. — До встречи на Сейме.

Он не кланяясь развернулся на каблуках и двинулся к выходу. Люди, пришедшие с ним, повели себя точно так же.

— Дьявол… Процедил Сапега. — Будет нелегко.

* * *

Воинство двигалось. Мы шли в обычном ритме, не торопились, не стремились к ускоренному маршу. Все тот же влажный лес, стволы елей-исполинов вздымались к голубому небу, по которому ветер нес неспешно облака. Небольшое число гатей. Встречающееся по пути. Сырость, комары, мошка, налетающие из окрестных болот.

Вполне обычная атмосфера похода.

Когда солнце уже перевалило за зенит и начало опускаться все ниже и ниже, ко мне привели вестового. Он был измотан, явно мчался во всю прыть и утомился сверх меры. Конь под ним выглядел не лучше.

— От Репнина человек. Говорит, срочно. — Выпалил дозорный, сопровождавший его.

Парень тем временем скатился, почти свалился с седла. Поклонился кое-как. Видно было, что ноги его держат плохо.

— Господарь мой. Я несся, как мог быстро. Сведения важные.

— Говори.