После всех своих дневных политических дел я быстро переговорил с Ванькой.

Он был совершенно разбит и когда я вошел, то пал на колени, просил не отсылать никуда. Если надо бить или приказать кому, кто самый злой у меня в подчинении, бить его без всякой жалости. Только не отсылать. Пустил слезу, насколько я мог понять даже не наигранную. Испугался не на шутку.

— Иван. — Вздохнул я. — Поднимись и уймись. Никуда я тебя не ушлю и бить не буду. И не прикажу.

— Это как же, государь мой? Государь наш. — Он снизу вверх посмотрел на меня.

— Сделал ты все верно, только… Только, как это бывает, не вовремя.

— Я холоп, а она… Она… эээ… княжна.

— Ты мой холоп. Мой человек. При мне бить людей, будь то даже не моих, это оскорбление. Но момент, момент конечно не тот. Нам ее в бараний рог скрутить нужно было. А ты влез.

— Прости государь, я… Я… Такую красоту, невинность и по лицу. А потом же еще… Не мог я.

— Горячее сердце у тебя, Иван.

— Все ли… Все ли хорошо у Анны?

— Чего не знаю. — Пожал плечами. — Она племянница Евы и, судя по тому как они взаимодействуют, прав и действий каких-то личных девушка почти лишена. Такова участь женская, чего уж тут.

— Красивая она. Как… Как ангел. — Грустно вздохнул Ванька.

— Ты вставай. Работы много. Поутру в поход, дальше на север идем. — Я замолчал, задумался. Не так давно предлагал Ваньке жениться на Мнишек. Больше в шутку конечно. Извела бы она его, да и в политических интригах брак с Заруцким — дело очень сильное и нужное. Обоих их к себе привязал, как человек, который смог свети два таких жестких темперамента и дать добро на их чувства. А вот Иван. Ему же тоже о семье думать когда-то нужно.

Пока стоял посреди комнаты, Ванька поднялся, поклонился, поблагодарил. Спросил желаю ли я чего. Может коня почистить еще раз, баньку? Чувствовал он себя явно неловко, словно нашкодивший пес.

— Иван. — Обратился я к нему. — Мы как-то про брак твой говорили.

— Государь. Так… — Он глаза выпучил. — Мнишек же Заруцкому обещана.

Знает все, все слышит, раз подле меня ходит.

— Да. Да и какая бы из вас вышла пара. — Ухмыльнулся я. — А что если сватов к Анне заслать?

Он вытянулся лицом, покраснел. Мой Ванька, который девок дворовых гонял, шлепал и проходу не давал. Строил так, как нужно было ему.

— Она… Она…

— Она девушка красивая, знатного рода… Судя по тому как к ней Ева относится, вряд ли ее потеря будет для Гонсевских ощутима. А мы тебе земли дадим где-то на юге. Ее там… — Я хмыкнул. — Ее там ой как много, защищать только нужно. И живи. Под Ельцом.

Он вздохнул тяжело.

— В Москве — то оно, конечно…

Я откровенно рассмеялся.

— Ванька! Тебе палец в рот не клади! Ванька! Откусишь по локоть.

Тот потупился.

— В Москве ты при мне в тереме, в палатах царских будешь. А под Ельцом имение. Слушай. Я вот что думаю. Надо бы тебя… — Я пытался вспомнить все эти должности допетровской руси. — Надо бы тебя в какую-то должность произвести. Ты же при мне постоянно. Как там это, стольничий, кравчий? Ты же и за столом моим следишь и за сном моим. Уже давно всем этим занимаешься, а все холоп. А должность — то не холопская. Кравчими и стольничими. Точно, стольничими и князья бывают.

— Господарь. — Он покраснел, побледнел и пошел пятнами. Мы же… Я же… Рода — то никакого. Меня… Меня… — Кашлянул. — Мстиславский меня подобрал и… и тебе, к вам приставил. Ну и отец твой… Ваш… Государь, отец значит, требовал чтобы я тебя сберегал, развлекал и при тебе… При вас был.

— Тогда оно как было? — Спокойно проговорил я. — Тогда я был… Сын боярский выходит. Боярчик, посыльный. А теперь?

— Теперь да… — Протянул мой слуга. — Государь наш. Московский… Всея Русской земли.

Всей, да пока не всей. Хотя Ванька, скорее всего, вкладывал в свои слова мысль о том, что я постоянно говорил всем своим людям — за Землю мы стоим. Земля русская она всего ценнее и важнее. Земля и люди на ней. А царство там, государство, оно уже из всего этого строится.

— Должность тебе на Земском Соборе назначим. — Кивнул я ему. — А пока засылай сватов к Анне. Найдешь людей?

— Найду. А… А отчина? У меня же… Я же твой человек, Игорь Васильевич. У меня своего и нет ничего.

— Это да. — Я почесал затылок.

Денег на все эти свадьбы выделять я смысла не видел. Но кое-какие мысли были.

— Суть какая? Что предлагаю? Анна, пока мы на севере дела решаем, здесь все равно поживет. Но от Евы ее в этот терем переведем. Чтобы шляхтянка девушку не надумала за кого иного выдать. Анна поживет здесь. Комнату ей воевода Зубов… его я при Велиже оставляю, выделит. Имущества для житья оставим. А как со Смутой кончится все, так в Москве и обвенчаетесь. Только… Только с Серафимом поговори, он прибудет к ночи. Чтобы жена будущая в веру нашу перешла. Иначе никак.

Он помрачнел, задумался, кивнул.

— А по имуществу. — Хмыкнул. — Думаю ты для меня и кафтанов панских собирал, и прочего ценного имущества. После всех походов и битв не поверю, чтобы не озаботился.

Ванька покраснел вновь.

Я знал что некую власть и волю он, как человек при мне, имеет и на некоторые трофеи претендует. Правда собирал он это все в отдельные ларцы, сундуки, и подводу эту хранил. К ней были люди Якова приставлены, от них, когда переговаривались, я и узнал что такой груз существует и отвечает за него мой Ванька.

Мне на всю эту роскошь было плевать. Продал бы большую часть для оплаты наемников, пороха, пушек и прочих важных дел. Но кто купит? Шляхте я все это выторговывать что ли буду? А у своих людей и так денег нет. Не оплатят мои сотники шитые золотом кафтаны. Да и не нужны они им. Один свой трофейный есть. Как память. Воевать — то в них не шибко удобно. А после войны уже домой, дело другое. Но за собой таскать горы трофеев не выйдет. Слишком быстрые марши. Налегке быть надо.

Переговорил еще немного с Ванькой об этом брачном деле, вышел и двинулся до ночи делами по Велижу заниматься. Писать в войско с вестовыми письма.

Сапега, я видел это выйдя во двор и там разговаривая с вестовым, занялся пленными.

Выводили ему людей по приказу. Приметил тех самых, которых обливали, самых значимых шляхтичей из пленных. Пока что он с ними занимался. Он не удивился, что я пропустил его похождения по конюшне, где он всех панов осмотрел. А потом уже индивидуально говорить решил.

Когда я закончил разговор за спиной кашлянул писарь. Савелий еще с Воронежа. Там он себя не лучшим способом проявил и показал. Но зато после служил в войске верно и усердно, и сын его Петр тоже почти всегда при нем присутствовал.

— Государь мой. Письма. Письма готовы.

Повернулся, взглянул на него

— Отлично. Все толково изложено?

— Да государь. От Евы письмо супругу в том, чтобы… — Он кашлянул. — Чтобы пыл умерил и на сейме Сапегу поддержал. Есть пояснения, что Велиж теперь за тобой, государь. А она сама и их сын Кшиштоф в твоих руках.

— Про сам Велиж писала?

— Нет. Это Ян Петр в бумаге к своему родичу, канцлеру и прочия и прочия, описывает. Там и про плен Гонсевских и про предложение выкупить Велиж и возможно Усвяты, обсуждение цены в рамках договоров. Людьми наемными, серебром, мехами.

— Между строк ничего не читается?

— Между… Нет, господарь. Я же составлял. — Писарь поклонился.

Видимо не совсем понял он смысл, ну да ладно.

— Хорошо. Пиши в Смоленск и в Москву, чтобы доставили известия. Григорию нужно посчитать сколько мы за Велиж можем отдать, сколько на это выделить, и отдельно на Усвяты. Может есть в архиве, в бумагах какие-то схожие документы. Черт знает сколько земля стоить может, когда ее одна страна у другой покупает.

— Говорят… Легенда такая есть. То ли правда, то ли… небылица, тут я господарь не знаю. — Проговорил писарь. — Иван Грозный, Великий. Предок ваш, стало быть. Когда война Ливонская была, за нее когда бились. Так вот, он Стефану Баторию предложил за четыре города огромную сумму. Небывалую. Четыре сотни тысяч золотом в венгерских… Монетах. Дукатах.

Сама сумма уже казалась мне невероятно колоссальной. Сто тысяч серебром стоил Шуйскому корпус Делагарди. И то, такую сумму платить Василий не мог. А здесь четыреста да в золоте. Золотая монета к серебряной на Руси один к десяти шла. Мда… Богат предок был, ничего не скажешь.

— Что за города?

— О, государь… О… Я легенду плохо помню. — Писарь склонился глубоко. — Не гневись. Но четыре сотни тысяч, да еще златом… Это… Это… На ста возах везти не увезти.

Сомнительное, конечно, заявление. Четыре тысячи дукатов казались мне вполне подъёмным для повозки или даже лошади весом. Вряд ли монета весила больше пяти грамм. Но сумма невероятная.

— Торговые?

— А… — Он смешался. — Так Ливония, да. Да, думаю торговые, государь.

— Велиж — то не особо торговый. Так, городок захолустный. Но на пути лежит очень важном.

Если положим за четыре — четыреста тысяч. За один — сто в золоте. Ну и делить на… Да черт знает тут на сколько делить. На два, на пять, на десять. В лучшем случае цена сопоставима с оплатой корпуса Делагарди. То есть получается, что если я отправляю Сапеге воевать немецких наемников и французов, это где-то половина корпуса, потому что он уже понес потери и приличную часть там составляли шведы. Хотя… С иной стороны там же выплата самому Делагарди была огромная. Поскольку человек он очень толковый. А я — то пошлю кого-то из своих…

В общем, есть ли в казне сто тысяч ефимков общим числом для прямой или косвенной оплаты за Велиж? Это конечно вопрос. У Мстиславского мы много изъяли. Многое было собрано на разбитом Прокопием Петровичем лагере Жолкевского. Еще что-то будет от выкупа за шляхту Велижскую, да и сам город откупился деньгами. Но ввиду идущей уже десять лет Смуты, времени тяжелого, деньги огромные можно пустить в иное русло. Хотя, конечно, Велиж очень нужен. И просто его забрать, поставив Сапегу перед фактом что теперь это моя земля, плохой план.

Лев Иванович с этим фактом вряд ли что-то быстро сделает. Но это подорвет наши более-менее доверительные договорные отношения. И даст его противникам больше вариантов давления на канцлера-гетмана-наместника.

Надо думать.

Почесал затылок. Думать и предлагать рассрочку. Вот пускай Григорий и думает, он в цифрах и в экономике понимает лучше моего. Да и под рукой у него огромные списки договоров, бумаг, в которых, уверен, есть суммы и цены.

Я перекинулся еще парой фраз с писарем, отпустил его.

Ян Петр тем временем закончил переговоры с самыми важными шляхтичами, двинулся ко мне. Поднялся по ступеням и негромко, чтобы слышали нас не так много людей, произнес:

— Государь московский. Все сделано.

— Рад. — Глянул на него. — Что с Евой, что она?

Он мотнул головой.

— А что? Что она может. Разбита полностью. Мир ее рухнул. Месяц назад она была одной из знатнейших жен. Молода, еще пока молода, красива, вхожа в высшие светские круги. Чего еще желать? — Он усмехнулся. — Настоящая ясновельможная пани, не согнутая к земле тяжестью лет. Хотя… Хотя возраст этот уже близко и ощущаются его мановения. Но можно еще дышать полной грудью и разбивать сердца одним лишь взглядом.

— Да ты поэт, ясновельможный Сапега. — Усмехнулся я.

Он глянул на меня, вздохнул.

— Я рыцарь. А рыцари чтут прекрасных дам и умеют обхаживать их не только делом, но и словом. Это же… Это же своего рода война, государь московский. Тебе… Тебе сложно понять. Ты молод и… — Он расплылся в улыбке. — Тебе не откажет ни одна дева или женщина, только скажи.

— Я ответственность за страну несу. — Холодно ответил я. — Брак, наследники. А бастарды, это к новой Смуте.

— Все так, все так, государь московский. — Ян подкрутил ус. — Понимаю тебя. Великая власть и великая ответственность. Одного не пойму, как в такой молодости ты… Ты мыслишь так.

— Какой есть. Давай по существу, Ян Петр.

— По существу. Ева в панике. Она не знает что делать. Ты к ней холоден. Чары на тебя не подействовали. Я бы… — Он вновь подкрутил ус, кашлянул. — Я бы не устоял перед такой красотой, но… Но ты же понимаешь, политика дело сложное и вряд ли бы я смог убедить тебя и своего дядюшку в том, что нам надо пойти на какие-то уступки Гонсевским. Я бы попробовал… Раз я дал слово, то обязательно попробовал бы, но… — Он с хитрой ухмылкой пожал плечами. — Она цеплялась за соломинку, надеялась.

— Это понятно.

— К сожалению для нее и к счастью для нас, она с сыном у нас в руках.

— Как думаешь, как все это воспримет Гонсевский? Александр. Мне Ева и Кшиштоф не очень интересны. Они не игроки, они… — Я кашлянул, не хотелось говорить «ресурс». — Они потребны для достижения наших целей. А цель. Цель — ее супруг, Александр и люди, которых он забрал с собой. Выгорит дело?

Сапега задумался. Видно было, что решение, ответ на мой вопрос дается ему нелегко.

— Сложно. — Что есть то есть, сказал он после полуминутного раздумья. — Очень сложно. Александр Корвин Гонсевский человек горячий. Молодость в нем еще играет и… Сложно. Сын у него один. Но… С иной стороны он может наплевать, бросить все, кинуться с головой в омут и…

— Найдет молодую жену? — Усмехнулся я.

— Поэтому и сложно. Я не настолько хорошо знаю их семейные дела. Сын, наследник. Это человек важный. Важнейший для любого шляхтича. Но в текущей ситуации. Гонсевский может вспылить. Воззвать ко всей Речи Посполитой, обвинить дядю Льва или меня в том, что мы к этому причастны.

— Так все здесь мои пленники, а ты. — Я усмехнулся. — Я специально держал все от тебя в тайне, чтобы никто даже и не подумал о том, что захват Велижа наш с тобой и канцлером сговор. Это моя инициатива.

Он зло глянул на меня.

— Я, когда этот твой казацкий атаман сказал кратко… Возвращаемся. Обалдел. Вот честно, Игорь Васильевич. Не ожидал. Обманул ты меня. Ох обманул.

— Мы на войне. А тут побеждает тот, кто умеет обманывать.

— Мудрые слова. — Мотнул он головой. — Я все не привыкну что с виду тебе лет двадцать, если не меньше, а делаешь ты и говоришь так, словно… Словно опыта как у моего дядьки и меня вместе взятых. Отсюда и… — Он осекся, глаза опустил.

— Отсюда и зовут меня в ваших кругах ведьмак? Колдун? Или как там еще?

Он засопел, выдал после краткой паузы.

— Ты не гневись. А как иначе? Мы — то думали за тобой какой совет, люди многомудрые, боярская дума. А чем больше смотрю. — Он перекрестился. — Вот на тебя смотрю и словно с дядькой говорю. Человеком, который такого видел и достиг. И не верится. Ты же сам все. И Шуйского, и в Москве небось с Мстиславским, и с Жолкевским как-то… Дьявол. Даже не знаю как. Там же лучшие хоругви всей Речи Посполитой были. И Жолкевский не мальчик, опытный рыцарь, шляхтич, такой человек, которых мало. — Сапега показал ладони с растопыренными пальцами. — Вот… Вот десять на всю Речь Посполитую и то вряд ли сыщешь таких. Дядька мой, Радзивилл Сиротка, Ходкевич, ну… Я. — Он улыбнулся, а я понял, что себя в этот ряд он ставит только потому, что говорит сам. Все же он и Гонсевский были птицами меньшего полета. — Ну может… Лисовский и то… — Лицо Сапеги сменилось. — Ну и еще человек пять на западе в Польше. Все. Все! И ты вот в двадцать… Или сколько там тебе, бьешь одного из наших, опытных, лучших людей с лучшими рыцарями.

— Ладно. — Я поднял руку. — Мы от темы ушли. Гонсевский не должен взбунтоваться. Что мы можем еще сделать? Если с твоим гонцом Еву к нему послать, а? Что скажешь?

Сапега аж хрюкнул от удивления.

— Отпустишь? Еву?

— Мысль такая. Нужно показать шляхте, что я не враг. И Сапега не мой… Как бы так помягче сказать. Не мой подчиненный. Оно же не так. Я за свою землю, ты с дядькой за свою и за своих людей. — Начал я гнуть свою линию. — Сам говоришь, сын важно. А баба. Ну вдруг он там на стороне может заново жениться. А если женщина в мужа вцепится, она же за свою кровинку горло перегрызет.

— Перегрызет. — Сапега задумался. — Ох и перегрызет. — Покраснел. — Она такое сделает… Ты не поверишь, Игорь Васильевич, что она мне там на уши шептала.

— Поверю. — Хмыкнул я. — Они вчера с Анной похожий цирк для меня устраивали.

Ян Петр вскинул взгляд. Лицо его выглядело несколько кисло. Он — то думал, что все через него решается и он здесь самый главный для Евы человек. А оказалось, что… Напрямую у нее не вышло. А раз не вышло через меня, к кому еще идти?

— Так значит. Вот… — Он крякнул. — Вот Ева Пац-Гонсевская, шелудивая…

— Уймись, ясновельможный. — Я с трудом сдерживал смех. — Сам же говорил, ради сына она на все готова.

— Да честь мою…

Ооо… Честь шляхтича задело то, что шляхтянка вначале пыталась соблазнить меня, а потом уже его. Сильно задело.

— Мы здесь о делах государственных говорим. Делах Московского царства, русского и Великой Литвы. А Ева, один из ключиков.

— Ключик, замочек… — Зло проговорил он. — Она своим замочком — то… Приторговывает.

Я пропустил скабрезную шутку мимо ушей. Плевать я хотел на все эти дела. Важно то, что будет сделано.

— Ян Петр. Думаю ее с твоим гонцом отпустить. А может даже с небольшим отрядом шляхты, кто заплатить сразу сможет.