В приемном покое повисла тишина.

Такого никто от моего слуги не ожидал.

— Не надо. — Его голос звучал надрывно.

Иван мой тяжело дышал. Видно было, что эти действия дались ему с трудом, причем не столько физическим, сколько моральным. Все же он слуга, холоп, а она шляхтянка. Да не просто шляхтянку он останавливал и удерживал, а самого высшего эшелона власти Великого Княжества Литовского. Муж ее полком вполне мог руководить, собрать и, судя по всему, даже оплатить. А это сила!

Но за спиной Ваньки была моя сила и моя власть. Да и в целом вступился он по делу. Чем девушка виновата? Ее пение, будь оно подобно ангельскому хору, что? Должно было убедить меня собраться и вывести войска из Велижа? Или выдать ей пленного сына на поруки и отпустить на все четыре стороны. Вряд ли даже Сапега будет готов на такие действия, а уж я, человек другого государства. Точно нет.

— Ты что?.. — Она резко повернулась, захлебнулась от жгучей ненависти. В глазах полыхнул огонь. Такой злости в ней даже я не ожидал увидеть. Она дернулась, свободная рука сжалась. — Холоп, глаза тебе выцарапаю, тварь!

Дальше следовало шипение. Но я понимал, она боится. Ей не понятно, противно от того, что все случившееся происходит именно с ней. Это как во время революции в дом к вельможе врываются народные массы. Неотесанные, грубые, доведенные до голода, лишенные почти всего и от этого очень и очень злые и… Конечно, тут ни о какой культуре говорить не приходится. И такое сводило с ума. Мир рушился. Балы, музицирование, поездки друг к другу, все в какой-то миг становилось картинкой из прошлого.

Конечно люди семнадцатого века погрубее. Но когда боярыню из терема вытаскивают казаки на поругание, ничего хорошего в этом нет и быть не может.

Время словно застыло. Ярость клокотала в душе Евы, а остальные смотрели на ситуацию и не знали что делать.

— Стоять! — Взревел я. — Стоять или будет хуже! Иван, отпусти, плетей получишь!

Он дернулся, отпрянул, но я приметил что Анна, сжавшаяся у ног, смотрела на него как на спустившегося с небес Героя Победоносца. Лицо парня исказилось гримасой удивления. А я понимал, что должен был так сказать. Сословное общество. Да, сделал он все верно, но к сожалению понятие чин, семья, род были очень и очень высоки. Тем более в среде шляхты еще не затронутой Смутой.

— Ева Пац-Гонсевская. — Проговорил я холодно. — Выйди и жди. Тебя проводят мои люди.

Она злобно смотрела на меня.

— Я… Я требую…

— Ты здесь ничего требовать не можешь. — Отрезал я жестко. — Письма. Это все. Я пытался быть гостеприимным. Но бить при мне, хоть и свою племянницу, я не позволю. Это… Это недопустимо.

Перевел взгляд на Ваньку, которого начало потряхивать.

— Подойди.

Пока он шел, я бросил взгляд на ошалевшего Сапегу.

— У нас с тобой есть одно малое, но важное дело. Как только мы решим его, Ева будет в твоем распоряжении. Письма показать мне перед отправкой. Писать на русском.

Ян Петр засопел и надумал явно что-то сказать, но я тут же перебил резким вопросом.

— Ясно? У нас война, а не бал. Я попытался, но видимо шляхтянки не очень понимают отличия. Ты Ева… Испытываешь мое пока что хорошее к тебе расположение.

Она дернулась, вскинула голову и с надменным видом вышла прочь. Пара бойцов по моему приказу последовали за ней. Богдан тем временем, застывший над ее сыном, поднял Кшиштофа, осмотрел руки и одежду, кивнул и повел в отдельную, выделенную ему комнату.

Ванька в этот момент замер предо мной.

— Ты… — Начал было я.

Он рухнул на колени, прижался к ноге моей и чуть не плача выдал:

— Не отсылайте. Я все… Все, что угодно. Только не… Я же… Она же ее… Такую красоту и по лицу… Это…

— Ванька. — Процедил сквозь зубы. — Ты мне политику портишь, черт ты этакий. Не отошлю. Но не лезь без приказа. Только тогда лезть, когда моим людям и мне грозит что-то. Да, за девку заступился, герой. — Повернул к нему голову, окинул взглядом. — Герой. Шляхтянку схватил. За руку.

Повисла тишина.

— Прочь с глаз моих. Вечером явишься, поговорим. Сам плетей тебе выдам.

Конечно, никаких плетей выдавать я не собирался, но Сапега должен видеть, что я в железных рукавицах держу здесь все и всех. Никто не смеет творить что ему вздумается. Только по моему приказу и по моей воле. К тому же мой слуга, холоп.

— Я готов.

— Иди, замоли проступок свой. Живо.

Парень дернулся, подскочил и потрусил к выходу. Я вздохнул.

— Яков Ключев, Иван Чершенский, люди мои верные. Дел у вас по горло. Отпускаю.

Те быстро поднялись, поклонились и были таковы. Видимо их все эти пиры и светские рауты вообще не радовали.

Ну а я остался за столом с Сапегой. И тут внезапно понял, что в углу все еще сидит, хлюпает носом Анна.

— Ты чего здесь?

— Те… тетушка очень разочарована. Я… Я… — Она пыталась остановить поток слез, льющийся из ее глаз. По-детски наивных.

Или… Или это тоже была такая игра? Ох эти женщины, не разберешь. Но от юной шляхтянки какого-то подвоха я особо не ожидал. Хотя… Оставлять ее при себе как-то расточительно глупо. Кто знает, что у нее на уме? Потравит нас тут еще к чертям.

Говорить с ней времени у меня не было.

— Ян Петр. Заберешь ее пока к себе? Ну не моим же со шляхтянками нянчиться. Ей богу. Что вы за люди. Война, а эта… Притащила певицу.

Сапега вздохнул, подкрутил ус.

— Ты молод, Игорь Васильевич, не понимаешь… Женщина же воевать может только… — Лицо его стало напоминать мне довольную мордаху кота, понимающего что сегодня будет сметана. — Только красотой своей шляхтянка побеждает нас.

Я понимал его. Только все это сейчас было не к месту.

— Юное дитя. Иди пока приведи себя в порядок… — Проговорил он спокойно. — Умойся, поправь платье. Я поговорю с твоей тетушкой и думаю мы найдем некоторый компромисс.

— Бла… Благодарю.

Она с трудом поднялась и на нетвердых ногах, все так же прижимая ладонь к лицу, куда пришелся удар Евы, вышла в коридор.

— Ян Петр. Разговор короткий. — Я уставился на него. — У меня тут полторы сотни пленных панов, если не больше. За них кто-то должен заплатить выкуп. Ты в этом хорошо понимаешь, кто сколько может и кого отпускать приемлемо, а кто сразу же против нас с тобой и против твоего славного дядьки встанет.

— Весь гарнизон? — Он подкрутил ус. — И Миколая Друцкого-Соколинского пленил.

Я вспоминал пару секунд кто это такой.

— Миколай… В поединке с Иваном Зубовым бился и пал.

Сапега тяжело вздохнул.

— Славный воин был. Один из толковых, что у Гонсевского служили. Не даром… Эх… Каких людей теряем. — Лицо его стало собранным. Помолчал мгновение. — Хотя… может оно и к лучшему. Пал в бою с оружием в руках, как истинный рыцарь. Позора плена не принял, тоже как истинный рыцарь. И… — Тут он усмехнулся. — Против нас оружие больше не поднимет. Он же верен был Гонсевскому и, пожалуй, даже больше самому Сигизмунду. Верен, как пес.

— Так что с остальными? — Мне было не очень интересно слушать о том, кто уже пал и кто вряд ли как-то может повлиять на ситуацию вокруг Велижа, моего пути на север и сейма, где старший Сапега будет говорить всякие мудрые слова и обвинять короля Сигизмунда в узурпации власти. А также говорить о том, что за гордыню великую пришло наказание.

— Я понял, я займусь. Где они?

— В конюшне. Сидят, тебя дожидаются.

Он мотнул головой.

— Ян Петр. Ты помни, пока они мои пленники, как денег заплатят, вольны будут идти куда угодно. А деньги… — Я расплылся в усмешке. — Деньги будут вам потребны. Это часть оплаты за наемников, которые будут вам служить.

Он вновь вздохнул.

— Как у тебя все… Государь московский. Прямо диву даюсь. Только… — Он хмыкнул. — Только с Евой промашка вышла

— Это какая?

— Видная она шляхтянка. Такого мне наобещала, я аж… Аж вспомнил лучшие дни Тушинского лагеря, а ты сразу все отрезал.

— У нас война и дела. А обещания… Да можешь взять с нее, чего честь шляхтича позволит.

Он уставился на меня, подкрутил ус.

— Не смыслите вы московиты в любви ничего.

— Ага… Так и есть. — Рассмеялся я смотря прямо ему в лицо. — Не смыслим. У нас в московии секса нет.

Изменил крылатое выражение. Только вот слова такого Сапега конечно не знал. До всех этих сексуальных революций еще годы и годы, века.

— Чего? — Не понял шляхтич.

— Не бери в голову. Мы же восточные варвары, в любви не смыслим. Зато воевать… — Оскалился я. — Воевать горазды.

Он опустил глаза.

На том разговоры все были наконец-то окончены. Сапега отправился составлять письма с озлобленной и проклинающей свою судьбу Евой, потом допрашивать, сортировать пленных под чутким надзором моих бойцов, а мне… Мне ждать. Проще завтра поутру вместе с людьми Серафима выдвинуться. Сейчас уже как-то и смысла нет под вечер выезжать. Сколько мы пройдем? Может арьергард догоним. Толку. Чершенский, Яков, Серафим, все вместе двинем. Там глядишь и без нас пока все сложится. Местность пустая. Все кто мог ее защищать у нас в конюшне сидят сейчас.

К ночи мой авангард должен выйти к Усвятам или по-литовски — Всвячь.

Этот городок тоже хотел прибрать под себя. Он тоже был частью моей страны и строили его, укрепляли тоже при Грозном. Только жили там люди очень давно. Место уж больно интересное и хорошо защищенное. Между двух озер на холме.

Эдакий бугор, укрепленный рвами, валами и острожными крепостными стенами. Конечно и башни имелись.

Но, здесь было несколько сложнее и не так критично, как с Велижем. Замок принадлежал Сапегам и воевать его было не с руки. Выкупить — дело хорошее. Почему? Да потому что прикрывал он дорогу, идущую на великие Луки. Стратегическое значение населенного пункта. Если Велиж и Усвяты будут нашими, всяким бандитским панам ой как нелегко будет лазать на русскую землю, грабить и творить всяческий беспредел. Опять же торговые караваны будут надежно прикрыты.

Но, опять же, не так критично.

Это все я начал выспрашивать еще в Смоленске у Зубова и прочих служилых людей, когда планировал путь на север. Дорога шла не до него, а сворачивала к Великим Лукам раньше. Развилка там была достаточно приметная.

Уверен. Сейчас авангард основного войска уже добрался до нее. Ну а там, по болотам и лесам, по плохой дороге, еще дня три пешего марша и мы у цели. Конечно это не Псков. До него еще идти и идти. Но почему-то я был уверен, что именно Великие Луки тот самый ключик, ворота к северной земле.

Сейчас по идее как раз к нему должны выходить мои французы и старик Репнин, Александр Андреевич.

Прошлый вечер. Близ Великих Лук. Основные силы двух конных тысяч Игоря Васильевича. Один из бесчисленных взгорков на пути.

Репнин Александр Андреевич смотрел на то, как войско становится лагерем близ дороги. До точки назначения, Великих Лук, оставалось меньше дневного перехода. Сущая мелочь, можно было бы и сегодня дойти.

Можно…

Только что делать если город ворота не откроет? А судя по всему так оно и случилось бы.

Чем дальше они уходили на север, чем ближе были Великие Луки, тем меньше ситуация была понятна. Судя по пойманным и допрошенным местным помещикам и какими-то не то разбойникам не то уж больно поиздержавшимся казакам, пришедшим сюда аж с Дона, выходило что северо-западные земли московского царства верны Деметриусу. На вопрос, а какому из? Толкового ответа никто дать не мог.

Одни говорили про Тушино, другие про Калугу, третьи про то, что император во Пскове сидит и людей собирает.

А сейчас пред очи воеводы предстал весьма интересный персонаж, который должен был пролить свет на происходящее.

— Так как тебя звать величать? А? — Прогудел утомленный с дороги и весьма злой от этого старик Репнин.

Сырость болотная добивала его суставы, спину ломило, и голова работала тяжело. Все же годы брали свое и это с каждым днем похода все больше злило яростного воеводу. Он всегда старался быть впереди на лихом коне, сам вести людей в бой. Но тело все чаще подводило, а осознание этого доводило до белого каления.

— Валуев я. Степан Андреевич. — Служилый человек был достаточно молод. Вряд ли ему было тридцать, но из-за того что Смута многих прилично помотала, точно судить было сложно. — Помещик я Великолукский. К тебе прибыл, поскольку… Поскольку родич мой верен Шуйскому. За него стоит. А здесь… Здесь форменное воровство уже год идет. Воровство и Смута.

Глаза его, посаженные глубоко, были злы, лицо подрагивало.

Репнин слушал его и понимал, вести о том что произошло в Москве, сюда может и добрались, до самого Пскова, но до рядовых помещиков уж точно нет. Поэтому этот человек расценил подход сил с юга, да еще и фряжских наемников, как помощь Москвы. А не Тушино. Явился говорить.

— Так и что ты хочешь, мил человек? Я не пойму. Говори яснее.

А началось все с того, что вестовые доложили о желающем говорить с воеводой человеке. Тот изложил какие-то небылицы про Рес-публицию, чего князь понять никак не мог.

— Ты четко поясни. За кого стоит град? За кого дальше земли? Родича твоего знаю. Вместе на ляхов шли. Били.

Репнин припомнил, что Валуев Григорий Леонтьевич был встречен войском господаря Игоря по пути к Смоленску. Его конная тысяча стояла у переправы близ поселка Тушино. Там же были фряги Алистера Мюррея. Жаль, не те, что теперь с князем. Может быть как-то подтвердить личность этого человека помогли бы.

Валуев вздохнул.

— Город… Великие Луки за Деметриуса стоит. За Рес-публицию, в которой он у нас… Царь. Я к тебе, воевода московский, прибыл по памяти родича своего. Мне это дело воровское… — Он ударил себя по горлу. — Вот здесь уже. Заждались мы вас. Ох заждались. В сердце своем я царю Шуйскому верен, как и родич мой. Только у меня пара десятков человек. Но толковые все. А Григорий — то… Он воевода. Небось тысяча у него.

Князь вздохнул.

— Так давай тогда по существу. Сколько и кого в Луках твоих?

— Да… Сила немалая. Стрельцы под Леонтием Кашинцевым. С полтыщи. Василий Андреевич Шаховской и Петр Андреевич Горяинов. Воеводами. У них по паре сотен верных людей. И дозорами еще окрест по сотне наберется. А еще… — Лицо Валуева исказилось. — Псков же Лисовского, Просовецкого в Рес-публицию позвал. Под Луками верный гетману Лисовскому человек. Ян Кернозицкий. С ним полтысячи. А еще… Еще слышал я…

Лицо старого князя все больше менялось. Он прикидывал, какие силы собрались здесь на севере, и вся ситуация нравилась ему меньше и меньше. Вроде бы Смута завершалась, ан нет — какая-то Рес-публиция вылезла. Что за зверь?

— Чего слышал?

— Ходкевич. С ним переговоры ведутся. От имени Деметриуса и Рес-публиции.

— Так, прогудел Репнин. Так.

Он еще послушал служилого человека. Тот говорил все больше и больше о странных вещах. О том, что эта самая Рес-публиция каким-то невероятным образом объединила казаков, часть местных дворян и сущих упырей. Таких как Лисовский и Просовецкий. Князь помнил, что творили эти… Людьми их называть у него не поворачивался язык. Он уже имел с ними дело на нижегородчине.

После разговора он быстро начал отдавать приказы. Войску следовало отойти чуть на юг, встать лагерем за рекой. Прикрыться от Великих Лук водной преградой и начать разведку. Взять город с лета вряд ли удастся. Больно много там сидит людей по словам Валуева. Это в купе с ноющими коленями и спиной еще сильнее злило старика Репнина, но он усмирил свою злость.

Кидаться в омут и рисковать всем в такой ситуации опасно.

Нужно к подходу основных сил сделать для господаря разведку. Изучить местность, понять что здесь, черт возьми, творится и что такое эта ваша Рес-публиция. И конечно, слать гонца Игорю Васильевичу. Он, несмотря на лета, человек мудрый. Но верные решения примет. Может… может из-под Смоленска еще войск прикажет отрядить. Чтобы было чем бить всю эту воровскую сволочь.

— Так. Валуев, правильно же? — Обратился он к оставшемуся при нем местному дворянину после того, как раздал приличное число приказов и воинство вставшее лагерем, начало сворачиваться и готовиться отходить.

— Да, княже. — Тот поклонился.

— Ты поясни мне толком, что такое эта ваша Рес-публиция.

Тот уставился на него, вздохнул, мотнул головой.

— Воровская какая-то затея. Я… Я княже, так и не понял ничего. Но… вроде бы это когда… Когда каждый воевода сам себе у себя в воеводстве почитай царь. Все они царями собираются на… Как бишь там… Сено какое-то… Сенат!

— Вече что ли?

Валуев задумался.

— Навроде того. Вроде бы и вече. Только вече, это же у крестьян. А у нас, дворян, людей служилых — царь.

— Ладно. Сенат, а дальше что? Ну и в сенате каждый говорить может.

— Говорить и так каждый может. — Раздраженно выдал Репнин. — Деметриус тут при чем? Царик этот воровской? Ведь он у нас в Москве сидит. Пленный. И никакой не Деметриус, а вор сущий. Веревкин сын, холоп. Из Северщины.

Глаза Валуева полезли на лоб. А рука сама положила крест. Он миг помолчал, но все же попытался ответить.

— Деметриус, выходит. Он… Он, как я понимаю, царь.

— Что-то похожее у Речи Посполитой. Чую… — Мотнул головой старик. — Чую без вольности шляхетской тут дело не обошлось. Эх… Не к добру все это. Ой не к добру.