Шли лесами, обходили болота. Путь петлял, но проводники вели хорошо.

Остановились на ночлег недалеко от Западной Двины. Буквально версты три. Но Иван Зубов пояснил такое решение. У реки больше людей, больше хуторов, соответственно повышается риск встретиться с какими-то нерадивыми крестьянами. Конечно местное население не особо отличалось любовью к шляхте. Для них одинаково страшна была встреча и с ляхом и с русским, московитом, как нас здесь звали. Почему? Да потому что, как в старом советскому фильме — «Белые придут, грабят. Красные придут… И куда бедному крестьянину податься?» Вот и здесь ситуация схожая.

Видишь людей с оружием, да еще и большой отряд, лучше схорониться и не отсвечивать.

Но если отряд заметят, к тому же ночью, был шанс что отправят людей в город. А этого нам не надо.

На это дело я Ваньку конечно не взял. Какой смысл на кабана слугу брать? Что мы сами его приготовить не сможем. Нечего холопу, как было показано Сапеге, гонять по лесам. Его дело не благородное, а наше, охота и война.

Сотня Якова, усиленная и отлично снаряженная, уже привычная ко всяким хитростям и перипетиям, готовилась к ночлегу. Лес был глухой, дикий. Где-то вдали выли волки. Вроде бы как раз у реки. Пока шли, видели много звериных троп. Собственно, на них — то мы и ориентировались. И по солнцу. Просто так по лесу всаднику не пройти, а по тропе вполне можно.

Лес стеной стоял слева и справа, но как-то так каждый раз выходило, что находился путь.

Сидел я у маленького, больше чадящего чем греющего, костерка, смотрел на язычки пламени, думал. Всю мошку дымок отгонял, стелился и словно дымка расходился окрест. Лошади храпели, бойцы приводили их в порядок чистили. Готовили к завтрашнему маршу. Вечер выдался довольно теплый, хотя вокруг и сырость стояла.

Девственный лес окрест, могучие сосны. Не ели, к которым я привык больше, там далеко на юге, на малой родине. Исполины, видевшие человека может быть первый раз.

Подошел Иван Зубов:

— Государь. Разведка вернулась. — Поклонился. — До реки завтра быстро дойдем. Там переправу нашли. Не брод, конечно, но преодолеем. Готово все, веревки натянут поутру.

— Добро. Ты садись. — Я указал ему напротив. Смотреть и изучать поведение сейчас было бессмысленно, поэтому наплевал на идею того, что нас чадящий костер разделяет.

— Спасибо, государь, что подле себя позволяешь сидеть. — Примостился, согнулся.

Все такой же истощенный, на грани сухости и измождения мужчина. Взгляд злой, тоже обыденность. Но спокойный, холодный.

— Пустое, Иван. Ты для нас, для царства сделал много. Таким как ты подле меня и сидеть. Кому еще-то. Те кто воюет, Родину защищает, те и берут самую большую ответственность. — Вздохнул, кашлянул. Дымом все же легкие жгло. Зато комарья и мошки не было, вмиг вся непривычная к такому разлеталась. — Ведь служение, это не только власть, это еще и ответственность. Вот ты чего воюешь? Не по приказу же. И не только по приказу.

Он молчал, и я понял, что тяжело ему вспоминать причины своего служения.

— Ты прости, государь… Но… но можешь не понять ты. Умен, талантлив, лих, но… — Мялся он, и чувствовалось не хочет говорить. — Молод.

— А ты попробуй. Наука, она же дело такое. От старшего к младшему передается. — Уставился на него через дымку. Подумал. Знал бы ты, сколько лет мне и через что в жизни прошлой пройти пришлось. Чего повидать. Как не очерствел душой, сказать сложно. Может, потому что огонь тот, который зажигался при виде несправедливости и непорядка, всегда подпитывался крепким внутренним стержнем и не просто знанием, а пониманием почему и как.

— Ляхи семью убили. Всех.

Повисло молчание. В целом, чего-то такого я и ожидал.

— Скорблю с тобой, собрат мой. Сочувствую.

Он молчал. Казалось, вспоминает.

— Ты поэтому так леса знаешь хорошо?

— Догадался, господарь. — Он невесело хмыкнул. — Я как волк, только на цепи сидящий. Но если отпусти. — Оскал его мог испугать почти любого. Злой, страшный, полный холодной ярости и чистейшей ненависти к врагу. — Я у Шеина и того, что до него, у этого самого… Ты про него говорил, про Куракина, предателя и перебежчика. А казалось… Казалось тогда, толковый был воевода.

— Почему как волк?

— Потому что на волю просится курей душить и овец резать.

Интересное сравнение. Не то чтобы тут у них было много такой живности, но видимо в детстве Зубов видел их и понимал о чем идет речь.

— Я же закон чту. Нет войны, значит нет. Сижу, жду. По лесам лазаю, ищу всяких… Разбойничков. Я же один. Дома нет, никого нет. Так, хлеб, соль, да пороху мне. И ладно дело будет. — Он невесело хмыкнул. — Ну а если война… — Он вновь оскалился. — Тут уж ляхи кровавыми слезами плакать будут. Так и случилось. Тут уж меня никто. И приказ мне не нужен. Если ляха убить надо, Иван Зубов сделает это. На своей земле, на нашей, что за Смоленском, Псковом или Москвой стоит. Или на его, Зубова, без разницы.

— Выходит, не волк ты. А наоборот. Волкодав.

— Слово — то какое, интересное. Наверное так. — Усмехнулся он невесело. — Так то, все едино. Какая разница как назвать, сути это не изменит. А суть в том, что дюже зол я на них. До смерти, до скрипа зубного и до боли в костяшках. Знаешь… — Он, до этого смотрящий в чадящий костерок, поднял на меня немигающий тяжелый, холодный взгляд. — Знаешь, когда саблю сжимаю в бой идя. Вот тогда, тогда спокоен.

— Понял я тебя. Иван Зубов. И запомню и имя твое и дело твое. И, хотел бы, чтобы род твой продолжился. Может…

— Нет государь. Думаю нет.

— Зря. — Я смотрел на него. Дыма стало меньше и пламя начало согревать подошвы сапог.

— Злой я дюже. С женой… Нелегко ей будет.

— Так ты детей бери. Воспитай. За ними присмотр нужен будет. Мало ли сирот. — Ждал реакцию. — Разве рука поднимется на сирот, что от ляха пострадали? Отцом им будешь. И сердце твое покой найдет.

Он вздохнул.

— Нет… Мудрые слова говоришь, хоть и молодой ты. Но я решил… Подумал… Когда, когда кончится все, в монастырь пойду.

— К Серафиму?

— Опять убивать? Воевать? — Он усмехнулся. — Нелегка моя доля. Но, почему нет.

— Научишь других так лес знать как ты. Смоленщину всю покажешь достойным, толковым людям. И… — Я усмехнулся. — Будут они считай, как дети твои.

— Может и так. Может и…

Помолчали. Я понимал этого человека. Много таких я видел на своем веку. Тех, кто потерял все и боялся что его, такого каким он стал, никто не примет. Но, зачастую, те кто решались, все же обретали свою вторую жизнь. Удавалось далеко не всем. Но все же была надежда. Надежда стать чем-то большим, чем злющий враг для врагов отечества — учителем, наставником.

Ночь прошла тихо.

Звери не рискнули лезть на лагерь. Понимали, что хотя сотня с лишним лошадей это хорошая добыча, люди и костры сулят за эту попытку много проблем. Инстинкт самосохранения возобладал над голодом и жаждой добычи.

Еще до первых лучей солнца мы выдвинулись.

Шли по указаниям разведки и чуть после первых лучей солнца вышли к реке. Западная Двина здесь была не широкой, но довольно глубокой. Идея была в том, чтобы удерживаясь за канаты, переправиться. Лошади такое расстояние могли переплыть. Берег за вечер, вышедшие к нему отряды, обустроили для быстрого спуска и подъема.

Переправились, оставили малый арьергард прибраться. Не то чтобы я уже опасался какого-то известия для шляхты, засевшей в Велиже. Нет, больше для порядка.

И все так же лесами двинулись к городу.

Солнце шло к зениту, и мы наконец-то подошли, нависли над этим городишком. Дозоры сообщили, что впереди он. Где-то верста или даже меньше. Один рывок и мы у моста. Того самого, что через Западную Двину.

Лошадей мы скрыли в овражках. До города здесь было довольно просто добраться. Дорога петляла через лес, домишек с этой стороны реки совсем немного. Небольшая слободка, если по-нашему, а на той стороне скоро должно начаться представление.

Я с Зубовым и еще несколькими людьми двинулся сам посмотреть на то, как все здесь выглядит. Перед атакой хотелось понять, что да как.

Пробрались мы через изрядно поредевший от вырубки лес. Видно было, что валежник, да и сами деревья, изрядно вырубаются на дрова. Места хоженые, но сейчас все выглядело тихо.

Где-то с полверсты можно было подобраться, а дальше уже открытая местность.

Всмотрелся.

Справа русло реки, несущей воды нам за спины. До нее тоже где-то столько же. Дорога слева и мы вблизи нее. Сейчас безлюдная, но разведка сообщала, что видела идущих по ней людей. Несколько групп двигались по своим делам — мирное население. Вчера самый дальний дозор, который ушел за реку, приметил вестового. Какая-то связь поддерживалась.

Ну а перед нами в низине у реки пара десятков высоких, уже привычных мне домишек, подворий, липнущих друг к другу, стоящих плотно. Огороды, чуть дальше слева — поле. Но небольшое. Таким явно не прокормишь целый город. Завозили сюда еду со всей окрестности, что в целом нормально для любого городишки и в мое и в это время.

У реки пасся скот. С десяток коров, козы. Несколько пареньков охраняли все это дело. Кто-то из них еще и рыбачил.

В целом вполне спокойная идиллия. Бедная, не без того, хотя… Может быть это мне, человеку из будущего она такой казалась. Обычная крестьянская жизнь того времени никак не могла претендовать на богатство. Наличие даже русской печи было признаком зажиточности. Такой агрегат мог позволить себе далеко не каждый. И если вас жгут хотя бы раз в пять лет, то вложения в такое сложное инженерное сооружение избыточны.

Контраст с разоренной Смоленщиной был налицо.

Ну а за всей этой сельской красотой, рыбачьим поселком, за рекой возвышался на холме замок.

Величественное название не очень соответствовало форме и содержанию. По факту это была деревянная, вполне обычная крепость. Если сравнивать с Воронежем и Ельцом, то она уступала обоим городам у Поля. Да, больше острога, тут не поспоришь, но замок! Это что-то каменное, возвышающееся своей мощью над местностью. А здесь нет, все выглядело ощутимо проще.

— Любят же ляхи все приукрасить. — Хмыкнул я.

Зубов оскалился, кивнул. Вряд ли он понял, о чем речь, ну да и ладно.

Станы острожные, башни, хорошо сложены. В целом крепость выглядела крепкой и хорошо поддерживаемой для своих размеров. Для бандитского налета — неприступный камень на пути. Построена толково. Особенно для удара с нашей теперешней Литовской стороны. Сразу видно, место искали не ляхи, а русские. Она должна была стать костью в горле всем жаждущим перейти Западную Двину и полезть на Смоленщину.

Башни. Посмотрел, посчитал. Сапега нарисовал примерно похоже, но с малой точностью. Кое где ошибся.

Уверен я был, что внутри есть еще и кремль. Это некоторая проблема, но и ее можно решить.

Дальше еще две интересных вещи бросались в глаза. Даже три. Но посад с моего ракурса был виден плохо. Он располагался выше по течению и его сильно прикрывал от меня замок. Была видна плотина и край построек. А вот наличие небольшого военного лагеря на этой стороне. Это раз. И отворенные ворота, выводящие прямо на мост — это два.

Причем стражи я нигде не видел и палаточный лагерь выглядел каким-то заброшенным. Хотя несколько человек там вроде бы возились. Больно далеко, за деревней, дальше от моста. Примерно напротив города.

— Это что за черт? — Спросил я у Зубова.

— Мыслю, в Велиже же, здесь, войско собиралось… Пыталось собраться. — Он вновь оскалился злобно. — Но, как я понимаю, добрую часть людей забрал с собой Гонсевский. Видно торопился и лагерь оставил. Может… — Он задумчиво почесал затылок. — Может ждет еще людей и палатки приказал не убирать. — Посмотрел на меня. — Ходкевич с севера может сюда прийти и встать своими людьми на зиму.

— Не мал ли городок?

— Мал, государь. Что есть, то есть. Но… — Зубов задумался. — Черт знает, что у ляхов на уме. Может быть сидеть здесь в тылу Сапеги и мозолить нам глаза, основа плана.

— Мы же из Смоленска можем войско выдвинуть и побить их.

— Или они нас. Тут же как пойдет. Ратное дело, сложное. Река их отделяет. Большими силами переправиться трудно нам будет. Ой трудно. Да и Шеин с гарнизоном и братья смоляне ослабли. Не до боя им.

— Пугать хотят?

— Выходит так. А может и по весне куда двинуть. — Он прищурился, помолчал, а потом добавил. — Но, вижу, людей там вроде не много. Либо все в замке, на что тоже не похоже, либо лагерь оставлен и ждет войско. Да и… Судя по размерам много сюда не встанет.

Кивнул ему в ответ, еще раз осмотрел окружающую территорию.

— Собратья. Действовать будем так…

Примерно это же время. Замок Велиж. Обеденный зал дома Гонсевского.

Шляхта праздновала вчера с… Да с момента прихода в Велиж того юного шляхтича от Яна Петра Сапеги. Как узнали, что московитское войско поворачивает к бродам, так сразу и провозгласили победу славного оружия Речи Посполитой над подлыми хамами москавитами.

Праздник шел вторые сутки. Вскрыты были погреба.

По личному приказу младшего Гонсевского.

Сам он сидел на отцовском месте, куда и был им посажен. Смотрел остекленевшим взглядом на собравшихся, больше сейчас напоминающих загулявшую свадьбу, чем войско. Вчера они орали песни. Поднимали кубки во славу оружия Речи Посполитой. Ели кабана и рябчиков. Разносолы и разные лакомства. Засыпали здесь же, утомленные трапезой и напитками, просыпались, орали, шумели.

Ротмистр гарнизона Миколай Друцкий-Соколинский минуту назад отворивший двери, стоял и смотрел на происходящее. Человеком он был толковым. Старший Гонсевский, господин староста, оставил его приглядывать за своим домом. Хотя, конечно, назначить на должность старосты не пожелал.

И это привело к тяжелым последствиям.

Миколай, седой как лунь, но еще крепкий, воевал с московитами всю свою жизнь. Он знал, что эти люди могут подкинуть невероятных проблем. И самое страшное, что только можно сделать, это недооценить их, а еще поверить им. И сейчас он наблюдал, как вера в свои силы и божественное проявление, травила жизнь ему и всему Велижу.

Он вздохнул.

Вонь немытых тел, кислятины, суточного возлияния и даже откровенных нечистот, ударила ему в ноздри.

Нет, старший Гонсевский хоть и был молод, но не позволил бы такого. Особенно! Особенно когда московиты большими силами снуют по лесам. Они! Чертовы псы идут к бродам! Один крупный отряд в две тысячи уже прошел несколькими днями ранее. Теперь идет обоз, пехота, конница, пушки. Все это идет по их земле на север.

Миколай скрипнул зубами.

Надо было пощипать бока этим московитам. Надо было сделать хоть что-то. Но… политика. Речь Посполитая лишилась короля. Рука шляхтича сама собой описала крест. Король Сигизмунд в плену, и что? Лев Сапега, хитрый лис, сразу же провозгласил себя наместником Великого Княжества Литовского. Он прислал письмо. Там все толково было описано. Толково, но… Но недостойно рыцаря.

Мир с московитами тогда, когда они разбили в пух и прах Жолкевского, когда они взяли в плен наглой вылазкой короля Сигизмунда! Нужно собирать сейм, поднимать всю Речь Посполитую и громить этих зарвавшихся варваров!

А что мы?

Миколай вздохнул смотря на творящийся разнузданный, дошедший до предела безумия, разгул. Дурость, предательство или что?

Старший Гонсевский уехал на сейм. Вправлять мозги зарвавшейся шляхте. Пытаться урезонить сомневающихся и отбить у них желание идти за хитрецом Сапегой. Надо спасать короля! Надо требовать, грозить войной, поднимать всю Речь Посполитую! И старший господин забрал всех… Ну хорошо, почти всех достойных рыцарей. Лучших. Оставил молодежь и тех, кто больше говорил о победах, чем совершал их.

Ушел, и к чему это привело?

— Дьявол. — Процедил он сквозь зубы. Двинулся вперед.

— О!!! Ясшноэмм… Яснос… — Слышал он попытку поприветствовать его от каких-то малородных и бедных панов, сидевших в самом дальнем от места старосты конце стола.

— Слава! — Нестройно заорал кто-то в центре.

— Сла-а-бэ-ва! — Выдал, поддержал его нестройный гул голосов. Послышался стук кружек, удары кулаков.

— Да мы… Да сейчас! — Взревел какой-то бугай. Вскочил, разорвал на груди уже и так изрядно подранный кафтан. Пуговицы полетели. — Да мы… — Рухнул обратно на лавку.

Речь Посполитая хороша в двух делах — с пикой на коне и на пиру в разгуле. Миколай знал это и предпочитал первое второму. Он махнул рукой на предложение ему присоединиться к гульбищу. На нем был замок. Пока паны тут гуляли, он с трудом смог поддержать хоть какую-то видимость порядка у гарнизона. Люди не выполняли приказов, на посту добывали из открытого погреба хмельное, творили чудное, пели на башнях. Но титаническими усилиями он смог собрать несколько десятков верных людей, вбить им в головы, что нужно охранять город. Отделил их от беснующейся шляхты.

Да, дозоры выставить не удалось. Сил, готовых быть вне замка, у него просто не было.

Вот она сила. За столом сидит и вместо того, чтобы совершать лихие рейды по лесам и биться с разъездами чертовых московитов, орет песни, гуляет! Сила!

— Ясновельможный Кшиштоф Корвин-Гонсевский. — Он добрался, поклонился сыну господина.

Тот был бледен. Волосы растрепаны. Сидел, подпирал голову руками, теребил кубок. Судя по лицу, запаху и состоянию окружения, спал оставленный замещать старосту человек, прямо здесь. Причем не отрываясь от процесса гуляния, как и вся собравшаяся шляхта.

— Ясновельможный…

— Я… Я слышу! — Тонким юношеским голосом, пустив петуха, ответил зам старосты. — Миколай. Ты… Ты чего не с нами? — Рука его подняла кубок. — Ты… Ты нас не… — Он громко икнул. — Ты нас…

— Ясновельможный, я к вам с докладом…

Но слова эти были оборваны ударом колокола.

Это словно ножом резануло Миколая. Что-то случилось! Дьявол! Что? Московиты? Как не вовремя! Или?

Он повернулся, двинулся к двери. Увидел что вся эта масса гуляк завозилась. Поднялся вой, шум, гам.

— Что? Что там? Я прика… — Крик юного заместителя старосты потонул в воплях, призывающих подняться, выйти и побить клятых московитов.

Уже на выходе из зала Миколай увидел бегущего к нему вестового.

— Что стряслось? Московиты?

— Д… Да! — Выкрикнул бегущий. — Там… Там малый отряд, они! Они Гонсевскому вызов бросили. Там… Знамя… И… И…

— Знамя?

— Мне дед говорил! Царево… Красное с ликом!

— Дьявол… — Простонал Миколай. Он знал этот образ. И понимал кто пришел по их душу. — Это их ведьмак! Тот, Игорь! Запереть ворота!

— Так он там… Их там дай бог двадцать и он… Они…

— Да говори ты толком!

— Биться требует!

Глаза Миколая полезли на лоб. Нет, нельзя. Такого допустить нельзя.

— Биться! — Все тот же бугай взревел уже из-под лавки, пытался встать, отплевывался, урачал, словно кабан вырывающийся из пут. — Биться! Мы будем биться! Ясно… Братья! Биться!

Безумие разрасталось.