Первенство Пензенской области среди юниоров поставили на конец ноября, на той же базе областного совета, в Пензе.

Старт уровнем выше прежних, общеобластной, не ведомственный, с зачетом по нормативам Единой всесоюзной спортивной классификации. На таком старте можно закрыть кандидата в мастера спорта, если набрать сумму очков по таблице ЕВСК.

Юниоры возрастная категория шестнадцать-восемнадцать, но первый юношеский разряд и выше допускались с пятнадцати. Меня заявили досрочно, под моим первым взрослым разрядом.

Участников съехалось двадцать четыре человек, со всей области, плюс трое прикомандированных из соседних. На регистрации в фойе народ толкался плотнее, чем в октябре, и формы носили разные, динамовские синие, армейские с васильковым кантом, спартаковский ромб, пара серых «трудорезервных», как у меня. Стенд со стартовым протоколом висел у окна, перед ним все время стояла кучка, переписывая фамилии и номера в блокноты.

Я нашел себя в списке: Громов А., ПТУ-3, «Трудовые резервы», Сердобск. Стартовый номер четырнадцать. Фамилию Воронова против нее стояло шестое стартовое место и тот же «Динамо», что и весной, я тоже нашел. Глянул на Крюкова: он шевельнул бровями, ничего не сказал.

Программа на два дня. Первый день фехтование и плавание. Второй конкур, стрельба и бег.

Фехтование началось в большом зале с шестью дорожками. Под потолком гудели лампы дневного света, провода-катушки от аппарата электрофиксации тянулись за спинами бойцов, ползая по полу при каждом шаге.

Судьи у аппаратов сверяли загорание лампочек с действиями на дорожке, главный стоял у дальней стены, с протоколом в руке. Восемнадцать вышедших фехтовать (шестеро снова не вышли, они нули в плане техники) по правилам кругового турнира разбили на две подгруппы по девять.

В моей подгруппе сильнее прочих оказались двое: Дроздов, тот самый с октябрьского круга, и новый, Барышев, армейский, из Пензы, постарше меня на год, выпускник специнтерната, фехтовать обучен серьезнее всех тут. Высокий, сухой, в белой куртке с потертым нагрудником.

С первыми тремя я разобрался быстро. На встречных контратаках в темп, на чужой подготовке, не давая провести длинную атаку. Пять-один, пять-два, пять-ноль.

С Барышевым вышло по-другому.

Он встал на дорожку без салюта рукой, просто коротко кивнул, как профессионал. Стойка низкая, локоть прижат, оружие почти не двигается.

Я двинулся в дистанцию, он отступил ровно на длину моего шага. Сделал ложный шаг, он не повелся. Я открылся в плечо, провоцируя его. Он не пошел.

Судья: «На дорожке готовы? Бой!»

Барышев пошел первым. Короткой, экономной атакой, без замаха задней ногой и сигналов.

Просто вышел в стойку и его клинок сразу коснулся меня. Я едва успел уйти защитой шесть, поймал клинок и сразу же контратакой ответил в грудь, сразу вспыхнула моя лампочка.

— Туше Громову. Один-ноль.

Встали к центру. Барышев шел так же спокойно, без выражения. Двинулся снова, на этот раз с финтом в плечо, обманул мою защиту, перевел в бок и достал меня. Один-один.

Все шло очень плотно. Барышев умел то, чего я не привык ловить за две недели в Пензе раз в неделю, то есть ложные действия второго намерения. Он провоцировал меня на контратаку, чтобы взять мою контратаку защитой и ответом.

Дважды я попался, дважды лампочка зажглась в его пользу. Два-три, не в мою пользу.

В перерыве, у скамьи, Крюков подал мне полотенце и воду. Не сказал ничего. Через дорожку я увидел Льва Борисовича, тренер из пензенского зала, тот, что меня учил, стоял с Никитиным у дальней стенки. Никитин невысокий, в сером пиджаке, в очках, без блокнота на этот раз. Смотрел на нашу дорожку.

Я вернулся на бой. Сменил рисунок.

Перестал ждать его атаки и контратаковать на подготовку, раз он этого ждал. Пошел сам.

На дистанции дал ложный шаг назад, заманивая, и тут же сделал выпад в опорной паузе, пока он только начал смещаться вперед за моим ложным отходом, рапира уже шла к нему. Лампочка вспыхнула в мою пользу. Три-три.

Барышев впервые шевельнул бровью. Кивнул сам себе, перестроился. Пошел атакой с двумя финтами. Я не стал брать клинок защитой, провалил его атаку, отступив на два темпа на длинной ноге, и поймал на возврате, на закрытии, прямым уколом в грудь. Четыре-три.

Последний укол он попытался взять одним длинным действием, батман с переводом и выпад в полную длину руки. Рука у него длинная, она выручала против всех в этом зале, кроме меня.

Я не стал принимать батман, ушел клинком ниже, в шестую позицию, минуя его удар, и в темпе его выпада прошел встречным уколом в открывшуюся грудь. Зажглись сразу обе лампочки. Судья поднял руку и переглянулся с боковыми.

— Туше Громов, в темп. Бой окончен. Пять-три.

Барышев снял маску, мокрый и потный, шумно выдохнул. Подошел, пожал руку без улыбки.

— Где работаешь?

— У Льва Борисовича. Раз в неделю.

— Раз в неделю маловато, чтоб так уметь.

Не дождался ответа и ушел к своей скамье.

Дроздов в другой подгруппе провел свои поединки крепко, но проиграл двум армейским. Я в своей подгруппе взял восемь побед из восьми.

В финале выбывания, четвертьфиналах и полуфиналах фехтования срезались по сетке, я снял еще двоих, в финале опять встал против Барышева. Второй бой с ним я выиграл пять-четыре, на той же тактике провала и встречного укола. После фехтования я шел первым по дисциплине, с большим запасом очков.

Плавание после обеда, в том же бассейне, где все происходило зимой и весной. Сто метров вольным.

С тумбочки я ушел плоским входом, как привык, сделал длинный гребок, кувырковые повороты, экономя на каждой стенке. Воронов плыл в соседней дорожке.

Плечи у него за полгода стали еще шире, тяга мощнее. Он выиграл заплыв на полсекунды.

— Двенадцать ноль две Воронов. Двенадцать ноль семь Громов. — объявил секундант.

Полсекунды против весеннего отставания в восемь — большая разница. Я приучил кисть входить в воду чуть позже плеча, без шлепка, и подобрал ритм дыхания под третий гребок-четвертый чередованием, под разные стороны, чтобы не уставала шея. Эти полсекунды и были у меня в кармане по сравнению с весенним заплывом.

День я закончил первым по сумме двух видов, с приличным запасом за счет фехтования.

С утра второго дня провели конкур в манеже при войсковой части. Маршрут поставили посложнее октябрьского.

Десять препятствий, две связки в два темпа, тройник на повороте, оксер с шириной побольше, и в середине маршрута новый элемент, неглубокая канава с водой, метра полтора в ширину, обложенная по краям бревенчатым бортиком. Лошади воду не любят, на канаве многие запороли игру.

По жеребьевке мне выпала темно-гнедая кобыла, Калина, по бумаге восьми лет, темперамент «спокойный», что у армейских ветеринаров означало, скорее всего, ленивый.

Я зашел к ней в денник заранее, как ходил к Орлику в октябре. Положил ладонь на шею, ниже гривы, постоял минуту молча.

Кобыла повернула голову, обнюхала мое плечо. На бедрах под кожей шли крупные крепкие мышцы рабочей лошади. Я провел рукой от холки до крупа, проверяя, нет ли намина, попросил коновода подтянуть подпругу на одну дырочку выше, чем он поставил.

— Сама затянется, — сказал коновод.

— Подтянем сейчас.

Он пожал плечами, отвернулся, в итоге подпругу я подтянул сам.

Вышел на маршрут.

Чухонец на заходе Калина взяла легко, лениво подбросив круп. Калитку с подвесными досками прошли чисто, я успел послать ее шенкелем за один темп до отрыва.

Тройник-горка тоже выслал коленом, лошадка перемахнула. Поворот направо, оксер на ширину, тут я выгнал ее на длинный собранный галоп за пять темпов до прыжка, дал растянуться. Взяли впритык, без касания.

Канава с водой, четвертое препятствие, после поворота. На заходе Калина увидела воду, услышала, как она хлюпает под копытом предыдущей пары, и осадила. Я почувствовал, как ее ход обрубается, тело подается назад. Закидка это штраф.

Послал коленом резко, не повышая голоса, корпус подал чуть вперед, шенкель в бок. Калина дернулась и пошла снова.

На самом краю канавы опять прижала уши, попыталась обнести стороной. Я ее не пустил, натянул левый повод, правый шенкель сильнее, не дал свернуть.

На прыжке выслал ее всем корпусом. Канаву она перемахнула, не достав до воды копытом, приземлилась тяжело, чавкнув подковой по сырому грунту по ту сторону.

— Чисто! — донеслось от судьи.

Дальше пошло легче. Стенку из крашеных чурок мы взяли без вопросов.

Когда делали связку из двух барьеров в два темпа я угадал ногу на заходе, выдержал один мах галопа между ними. Последние два препятствия, тройник на выходе и одиночный, прошли чисто.

Десять препятствий, без провала, обноса или закидки в зачет. По времени уложились в норму, с небольшим запасом.

На зрительских скамейках захлопали. По манежу шел негромкий гул. Я придержал Калину, перевел на шаг и потрепал по шее. Спрыгнул у выхода, отдал повод коноводу.

В углу манежа стоял Никитин. Уже с блокнотом. Не подходил, не подавал виду, что смотрит. Записывал.

Стрельба была после обеда, в тире базы. Малокалиберная, как обычно лежа, по таблице ЕВСК. Я знал, что для КМС по сумме стрельба критична, нужно держать планку попаданий стабильно высоко.

Разложился на мате, выставил локти, утопил приклад в плечо и захлестнул ремень. Два пробных, оба в десятку, поправка не нужна, оружие пристреляно по ноябрьской температуре заранее, еще на разминке.

Я начал стрелять быстро и четко, всаживая пули в мишень одну за одной.

— Сорок восемь, — объявил судья.

Снова тот же результат, стабильно, сорок восемь очков из пятидесяти.

Финальной дисциплиной шел бег, по гаревой дорожке на полторы тысячи метров. Двадцать четыре человека шли общим забегом.

С первого круга вперед вышли бегуны-средневики, для которых это родной вид спорта, один армейский, долговязый, по фамилии Кравченко, и Воронов в его синей форме. Я сел на хвост группе из пяти человек, шел четвертым, держал темп и дыхание под три шага.

На втором круге Кравченко начал прибавлять. Воронов сел ему на пятки. Я не пошел за ними, работал по плану.

Для КМС мне в беге не нужно первое место, мне нужна норма по дисциплине, дальше наберу суммой. Держал свой темп, не позволяя группе оторваться больше чем на десять метров.

На последних трехстах метрах я прибавил ходу. Не финишным рывком чистого бегуна, а длинным накатом, на сложении сил, перешел в темповый ход, какой ставил себе зимой по интервальным тренировкам.

Догнал четвертого, обошел, достал третьего на самой линии. Кравченко и Воронов финишировали впереди, я пришел третьим. По времени секунд на семь хуже Воронова и на десять больше Кравченко.

В беге я был третий. В сумме все уже сложилось.

В фойе у стенда зачитывали итог. Главный судья сухой человек в пиджаке поверх свитера, с протоколом в руке. Очки по таблице ЕВСК, переведенные из секунд, попаданий, штрафных очков, побед-поражений шли в единый зачет пятиборья.

— Третье место Воронов, «Динамо». Второе место Барышев, СКА. Первое место Громов, «Трудовые резервы», ПТУ-3, город Сердобск. Сумма очков по таблице ЕВСК… — Он назвал число.

Около стенда стало тихо на секунду. Тренеры и судьи переглянулись. Главный продолжил:

— … Норма кандидата в мастера спорта выполнена. Запас четыре очка.

В фойе раздались хлопки. Не громкие, но плотные.

Крюков взял протокол со стенда, отнес к окну, чтобы прочесть на свету. К нему сразу подошел Никитин.

Они встали у стены, между окном и стендом, в стороне от толпы. Я сел на скамью в пяти метрах, развязывать шнурки на беговой обуви и переобуваться.

— Чисто прошел? — спросил Никитин, негромко, глядя в протокол через плечо Крюкова.

— Без единой зацепки, — также тихо ответил Крюков.

— По разрядной таблице юниоров?

Крюков кивнул.

— Какой у него возраст точно?

— Пятнадцать и три.

Никитин помолчал и поправил очки.

— И этот пацан снял Барышева пять-три и пять-четыре?

— Так и есть.

— Конкур на жеребьевочной, закидку отыграл на канаве. Я видел. — Никитин закрыл блокнот. — Январь отменяем. Начнем в ноябре. Этот бриллиант надо огранить

— Когда?

— На той неделе. Пусть приходит ко мне. Я специально освобожу для него время.

— Хорошо, — Крюков сложил протокол. — Какой адрес?

Никитин достал из внутреннего кармана записную книжку, оторвал листок, написал карандашом несколько строк. Передал Крюкову, тот сложил пополам и спрятал в карман.

— Особо ему ничего не рассказывай пока, — добавил Никитин. — Я сам все обьясню.

— Хорошо.

Никитин кивнул, надел кепку и пошел к выходу. У двери оглянулся коротко, в сторону скамьи, на которой я перешнуровывал кеды. Не задержал взгляд, глянул и ушел.

Крюков подошел, сел рядом на скамью. Помолчал, пока я завязывал второй шнурок. Достал из кармана сложенный листок.

— Никитин, — он протянул мне бумажку. — Вот адрес и время. Придешь к нему в ноябре. Он уже знает.

Я взял листок. Развернул на колене. Карандашом, ровным мелким почерком там было написано:

«Никитин В. С. Ул. Карла Маркса, 12, кв. 7. Звонок второй. Ноября 28, среда, в 18.00».

— На той неделе, — сказал Крюков. — Среда. С билетом помогу, закажу автобус в кассе.

Он встал, забрал у меня грамоту и кубок со стола, развернулся и пошел к двери, к остальным нашим, собравшимся к автобусу.

Я остался сидеть на скамье, держа листок в руке. На полу у ног лежала спортивная сумка, рядом стрелковая куртка, ремень которой я еще не отстегнул. В фойе под потолком гудели лампы, кто-то у стенда переписывал протокол в блокнот, у двери два армейских в васильковом канте смеялись болтая между собой.

Я сложил листок вдвое. Убрал в нагрудный карман куртки, под клапан, застегнул на пуговицу.

В среду я отпросился у мастера производственного обучения с послеобеденных мастерских. Иван Васильевич глянул на бумажку от Крюкова с печатью, кивнул, ничего не спросил.

До автобуса на Пензу было полтора часа, я успел зайти в комнату, переодеться из спецовки в чистую рубашку и пиджак, подшить под воротник свежий подворотничок белой тряпицей. Сенькин, лежавший на койке с учебником, посмотрел через плечо.

— Куда наряжаешься?

— В Пензу. По делу.

— По спорту?

— Нет, блин по девкам собрался.

— Ну, не знаю, может лучше по девкам надо.

В автобусе я ехал три часа, в темнеющем салоне с лампочкой над водителем. За окном тянулись поля под первым снегом, перелески, огни деревень редкими цепочками.

К Пензе подъехали уже в сумерках, на автовокзал вышел в начале шестого. До улицы Карла Маркса дошел пешком за двадцать минут, спрашивая иногда дорогу у прохожих.

Дом двенадцать оказался четырехэтажным, кирпичным, дореволюционной постройки, с лепным карнизом под крышей и широкими окнами. Парадная дверь тяжелая, дубовая, с круглой латунной ручкой, давно не чищенной. Лестница широкая, с гранитными ступенями, перила литые чугунные с дубовыми поручнями.

Квартира семь находилась на втором этаже, дверь обита темным дерматином с медными гвоздиками по краю. Над дверью бумажка с номерами звонков, написанная от руки, один длинный Степановы, два коротких Никитины, три коротких Гольдберг. Я нажал на черную кнопку звонка дважды, коротко.

За дверью послышались шаги. Замок щелкнул, цепочка не накинута. Открыл сам Никитин.

В сером пиджаке, как на трибунах, но без галстука, в рубашке с расстегнутым воротом. Очки в стальной оправе. Правый рукав пиджака пустой, аккуратно подвернут и заколот булавкой у плеча, этого я раньше, на стадионах и в фойе, с его привычкой держать блокнот в левой руке не разглядел.

— Громов, — сказал он. — Явился? Ну заходи. Снимай ботинки, тапки в углу.

Коридор коммуналки длинный, темный, с потолком под четыре метра и лепниной по карнизу, потемневшей и местами обколотой. Под потолком на витом шнуре висела желтая лампочка под жестяным колпаком.

Вдоль стены велосипед без колеса, ящик с картошкой, чьи-то лыжи в чехле. Из дальней двери на меня глянула пожилая женщина в халате, кивнула Никитину и закрыла дверь обратно.

— Соседи, — сказал Никитин коротко. — Заходи сюда.