Лес между Рогачевым и Жлобиным

18 мая 1942 года

Утром нас разбудил пронизывающий до костей холод. Дождь, мучивший нас всю ночь, наконец-то кончился, но старый хвойный лес продолжал тяжело и глухо дышать сыростью. В предрассветном сумраке то и дело раздавался гулкий звук: это с набухших веток срывались тяжелые капли, шлепаясь в лужи и разбрызгивая черную грязь.

Мы сидели под еловыми лапами, сбившись в тесный круг, инстинктивно пытаясь согреться таким образом и делили то, что нам с Лизой удалось добыть в ночной деревне.

— Ого… — тихо протянул Алесь. Его озябшие пальцы бережно, почти благоговейно разворачивали холщовую тряпицу, в которой лежала увесистая краюха ржаного хлеба. От нее даже сейчас, на холоде, едва уловимо пахло печью. — Да вы там неплохо так разжились.

— Бабы шибко добрые попались, — криво усмехнулся я, принимаясь ломать упругий мякиш на равные куски.

— Ага, и выстрел мы слышали. Гостеприимные…

Повисла короткая пауза. Я спиной чувствовал тяжелые взгляды. Никто из ребят так и не решился расспрашивать в лоб, чем на самом деле закончилась наша вылазка и чего стоил этот хлеб. Любопытство жгло их изнутри, это читалось по глазам, но удобного случая для расспросов пока не подвернулось, а лезть с допросами сейчас было не ко времени.

Тем временем Алесь аккуратно выудил из глубины сидора ком творога, плотно замотанный в марлю, остаток пожелтевшего сала и с пяток куриных яиц. Яйца, конечно, по уму надо было бы сварить вкрутую, чтобы не побились по дороге. Но в такую сырость костёр без дыма не развести, да и времени с ним возиться не оставалось. Поэтому творог единогласно решили приберечь на потом, затолкав поглубже, а яйца просто пробили ножами и выпили сырыми.

Грома тоже не обделили. Я отрезал сала и отломил приличную горбушку хлеба. Пёс лязгнул зубами, перехватывая угощение прямо на лету, и проглотил всё, почти не жуя, торопливо облизнувшись. Вообще, Гром и без того был парнем самостоятельным. Умел кормиться сам: ловил зазевавшихся мышей-полёвок в траве, разорял низкие птичьи гнёзда, рыл лапами землю, выискивая жирных личинок. В лесу этот товарищ не пропадёт. Но и от человеческой еды, тем более от сала, он не отказывался.

— Сегодня, если пойдем без происшествий, к ночи будем у Красного Берега, — глухо сказала Лиза, с трудом прожевывая плотный хлеб. Она стряхнула крошки с колен и посмотрела на меня. — Но у нас висит ещё одно задание. Нужно проверить подступы к железной дороге.

— Придётся сделать приличный крюк, — хмуро заметил я, прикидывая в уме карту и заболоченные участки.

— Да, — кивнула Лиза, соглашаясь. — Потеряем часа два-три ходу, зато не придётся возвращаться в этот квадрат на обратном пути. Лучше сделать всё за один раз.

— Максимка, — подал голос Алесь, поворачиваясь к нашему проводнику, — сколько сейчас до окраины?

Парнишка прищурился, вглядываясь в серую чащу, будто пытаясь измерить расстояние взглядом.

— Часов семь. Это если по светлому и без остановок, — серьезно ответил он.

Лиза на секунду задумалась, коротко кивнула своим мыслям и скомандовала, поднимаясь с земли:

— Заканчиваем привал. Выступаем. А то пролежать так можно тут и неделю.

Сборы заняли меньше минуты. Привычные, отработанные до автоматизма движения. Я поднялся, стряхнул с одежды налипшую хвою и перекинул через плечо тяжелый ремень автомата.

Гром уже крутился у ног: шерсть на загривке влажная, уши торчком, весь напружиненный, готовый рвануть вперед.

Я наклонился к нему, положил ладонь на жесткую голову.

— Рядом, — велел я одними губами. И добавил жестче: — И тихо мне.

— Да куда ему тебя понять? — усмехнулся Алесь. — Ты с ним как с человеком, ей-богу.

— А вот и не правда, — Максим встал на защиту животины. — Все он понимает. Мудрый пес. Я знаю таких. У меня… у нас был Царь, так звали собаку. Умный… говорили, что умнее последнего царя был.

— Ну это не мудрено… — усмехнулся я.

Вот такая вот политическая дискуссия. Я не стал защищать последнего царя. Нечего в группе подозрение получить.

Пёс коротко вильнул хвостом — понял, не дурак, и не царь.

Мы двинулись в сырой, неприветливый лес.

Земля после затяжного ночного ливня раскисла, превратившись в скользкое месиво. Ноги тяжело вязли в пожухлой прошлогодней листве, каждый шаг давался с усилием. Мокрые, тяжелые ветки кустарника норовили хлестнуть по лицу. Шли, растянувшись цепочкой и жестко соблюдая дистанцию в пять-шесть шагов на случай внезапного обстрела. Впереди, вглядываясь в тропу, шел Максимка.

Он был предельно серьезным. Но видно, что знал, куда ведет. Иногда закатывал глаза, словно бы вспоминая, но неизменно тот час улыбался и уверенно шагал дальше.

За ним плавно ступал Алесь, потом Лиза, следом я, а замыкающим поставили Мартына.

Я заметил в нем неладное не сразу. Сначала, когда мы перебирались через поваленную сосну, подумал — показалось. Но чем дальше мы углублялись в чащу, тем очевиднее становилась картина: Мартын отстаёт.

Не сильно, на какие-то полшага, но регулярно, ломая общий ритм. Я присмотрелся к нему. Так и есть. Прихрамывает, стервец. Старается не подавать виду, стискивает зубы, переносит весь вес на здоровую ногу. Наступит на корень, плечи вздрогнут, лицо скривится, но молчит, как партизан на допросе. Вот же зараза! Герой хренов, так же всю группу подставить можно!

Я резко остановился.

— Стойте, — бросил я негромко, но властно, вскинув вверх сжатый кулак.

Группа мгновенно замерла. Ни звука, только тяжелое дыхание да шелест капель. Лиза резко обернулась, её рука инстинктивно легла на рукоять, брови непонимающе вскинулись — враг? Я отрицательно мотнул головой, успокаивая её, и кивнул в сторону замыкающего.

— Мартын, а ну-ка подойди.

Он зашаркал, заметно припадая на ногу. Поймав мой жесткий взгляд, тут же стушевался, плечи поникли. Явно же уже нутром почуял, что сейчас будет жесткий разнос. Я шагнул к нему вплотную.

— Давай-ка, боец. Показывай ногу.

— Да всё нормально, — буркнул он, отводя глаза в сторону. — Оступился просто, ерунда…

— Показывай, я сказал, — металл в моем голосе не оставлял места для споров.

Повисла тяжелая тишина. Мартын помялся, затравленно косясь на нас исподлобья. Он понимал, что задерживает всех, но гордость не давала сдаться легко. Наконец, он обреченно и тяжело вздохнул, упер автомат в мокрый мох, присел на корточки и, кривясь от боли, начал медленно задирать грязную, намокшую штанину.

Я тихо, сквозь зубы, выругался:

— Ну вот какого лешего, Мартын⁈ Я же спрашивал тебя, я же просил проверить твою ногу Марысю. Или она баба-дура и зря начмед?

— Чего это она дура… и не дура вовсе, — бормотал он.

Картина была дрянная. Нога не просто воспалилась — она горела. Вокруг старой, наспех наложенной повязки кожа вздулась багровым венчиком, лоснясь от отека.

Я не удержался и жестко, без церемоний надавил пальцем чуть выше отёка. Мартын судорожно втянул воздух, зашипел сквозь сжатые зубы и рефлекторно дёрнул ногой.

— Как ты вообще шёл? — негромко спросил я, чувствуя, как внутри закипает глухое бешенство. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Как же хотелось отвесить ему тяжелую, звонкую оплеуху прямо сейчас, чтобы выбить эту дурь из головы.

— Я думал, пройдёт… — виновато и жалко пробубнил он, уставившись в раскисшую землю. — Она же почти и не болела. Я не хромал, отек прошел… почти.

— Пройдёт, сука… — зло, с издевкой усмехнулся я. — В могиле всё у всех проходит. И очень быстро.

Лиза шагнула ближе. Её лицо превратилось в непроницаемую маску, брови сурово сошлись на переносице:

— В лагере не говорил? Тебя врач перед выходом не осматривала? Мне Марыся соврала?

— Говорил, — едва слышно ответил Мартын, всё так же не смея поднять глаз. — Марыська сказала, что рана чистая, заживёт. Со временем…

— Марыська, значит, осматривала, — протянул я, чувствуя подвох. — И ничего вот этого не увидела? Где-то ты сильно недоговариваешь, товарищ.

Мартын мрачно замолчал. Желваки нервно заиграли на его худом лице. Было видно, как в нём борются стыд и упрямство. Наконец он рвано выдохнул:

— Я Нину уговорил, — буркнул он, сдаваясь. — Она уже попросила Марыську не докладывать. Я ведь нужен здесь! Я был уверен, что справлюсь. Нога почти не болела, и пухнуть перестала. В общем… поверила Марыська Нине на слово, не стала разматывать.

— И ты решил, что раз она поверила, то можно рисковать всей группой? — голос Лизы прозвенел сталью, став внезапно тихим и страшным. — Из-за твоих амбиций мы все можем лечь в этом лесу. И Нинка молодец…

Я нехорошо посмотрел, покачал головой:

— Нина в тебе увидела защитника. А ты взял и использовал ее. Вот вся твоя любовь.

— Я не думал, что от дождя, из-за этой грязи вот так… увязну… и так разнесет… И с чего вообще… это любовь-не любовь, — набычился он. — И Нина не виновата.

— Не думал он, не виновата, — резко перебил я. — И что нам теперь с тобой делать?

Я круто развернулся и отошёл на несколько шагов в сторону. Нужно было остыть.

А ведь я был абсолютно спокоен: раз Марыська дала добро, значит, порядок. Я ж его специально послал, проверить. Но этот герой, мать его за ногу, решил поиграть в партизанскую романтику, хоть бы на секунду мозги включил. Разведчик хренов.

Лиза неслышно подошла сзади.

— Дальше он не пройдёт, — сказала она ровным, лишенным эмоций тоном. — В лучшем случае мы из-за него критически замедлимся и сорвем график. В худшем — в самый неподходящий момент при огневом контакте он нас подведёт.

— Знаю, — глухо кивнул я. — Но не пускать же ему пулю в лоб и не бросать одного в таком состоянии.

Лиза промолчала. Я скосил на неё глаза: губы упрямо сжаты, во взгляде — холодный расчет. Я прекрасно понимал, что в критической ситуации она бы без малейших угрызений совести оставила его здесь. Он солгал, подставил под удар операцию, и по законам военного времени его жизнь сейчас стоила меньше, чем пыж для патрона. Но я знал, что до крайностей доводить нельзя — это убьёт дух в остальных.

— Сделаем так, — я повернулся обратно к группе. — Доковыляем как-нибудь до железной дороги. Оборудуем ему лежку в кустарнике и оставим там. Пусть сидит в кустах, да в траве молодой, рыла не кажет, а считает эшелоны. Направление, тип груза, интервалы, охранение. Так и пользу реальную принесёт, и мы время на разведку железки не потеряем.

— А если немцы патрулем пойдут? — вскинулся Мартын. Глаза его расширились от внезапного испуга. — Я там сам буду? С одной ногой?

— Не сам, — я отрицательно качнул головой. — Вон, Грома с тобой оставим. Он за версту чужака чует, предупредит заранее. Успеешь уйти глубже в зелёнку. Да и чего им ходить? Они все по самой железке ездить станут.

Мартын скривил кислую мину, с тоской посмотрев на невозмутимого пса. Но, быстро осознав, что других вариантов ему не предложат, обреченно закивал.

Лиза обдумывала план несколько секунд, взвешивая все «за» и «против», затем коротко кивнула.

— Да, рабочая идея, — она перевела тяжелый, суровый взгляд на Мартына. — Считай это шансом искупить вину. Не подведёшь? Сможешь выполнить наблюдение?

— Смогу. Не подведу, командир, — сглотнув, уверенно ответил он.

— Ладно, — отрезала она. — Тогда живей. Нужно перевязать ногу, стянуть сустав, иначе через пару километров придется тащить тебя на своем горбу.

— Давай ногу, — велел я, перехватывая у Мартына серый брезентовый квадратик индивидуального пакета. Разорвал зубами суровую нить, развернул бинт.

Мартын покорно вытянул ногу, виновато и преданно поглядывая на меня снизу вверх. Я не церемонился: туго, в натяг, замотал голень восьмёркой, жестко фиксируя голеностоп, чтобы хоть как-то снять нагрузку с воспаленных связок. Парень бледнел, но терпел молча.

Тем временем Алесь, не говоря ни слова, скрылся в ближайших зарослях и вернулся с ровной, крепкой жердиной. Быстро прикинув длину, он ловко обтесал её ножом под рост Мартына. На верхний конец, который пойдет под мышку, он плотно намотал запасную портянку, чтобы дерево не скользило и не стирало одежду. А затем обмотал толстым слоем тряпья и нижний, упирающийся в землю конец. Чтобы костыль не оставлял на влажной почве глубоких, приметных круглых вмятин, выдающих раненого.

— На, держи. Пробуй идти, — сказал я, завязывая узел на бинте.

Мартын оперся на самодельный костыль, крякнул от усилия и сделал несколько шагов. С опорой дело пошло явно лучше, хотя заметная прихрамывающая походка никуда не делась.

— Пойдёт, — резюмировал я, закидывая автомат на плечо. — Как-то теперь да доковыляет. Двинули.

Мы продолжили путь. Скорость заметно упала. Мартын то и дело спотыкался, тяжело опираясь на свой импровизированный костыль, останавливался и переводил дух. Лиза нервно поглядывала на вышедшее из-за рваных туч солнце, прикидывая в уме график. Я понимал, мы теряем драгоценные часы, но выбора не было.

К закату мы добрались до нужного квадрата. Железнодорожная насыпь возвышалась метрах в двухстах, поросшая кустарником и молодыми берёзками. Рядом темнел глубокий овраг, заваленный буреломом, с густым ельником на пологих склонах. Место глухое, немцы сюда не сунутся: слишком далеко от станций, да и проверять здесь нечего. Идеальная лёжка.

— Оборудуем здесь, — негромко сказал я, указав на удобную выемку под корнями.

Мы быстро подготовили место, откуда сквозь ветви отлично просматривался участок путей. Сверху и с боков закидали яму свежим лапником — теперь не заметить ни с дороги, ни с воздуха. Внутри получилось сухо, можно было сидеть, лежать и вытянуть больную ногу.

— Слушай сюда, — сказал я Мартыну, пока он мостился на хвойной подстилке. — Твоя задача — эшелоны. В какую сторону идут, сколько вагонов, с каким интервалом. Записывай всё. — Я сунул ему огрызок карандаша и сложенный вчетверо клочок бумаги. — Особо отмечай, если пойдут платформы с техникой или цистерны. Увидишь что-то необычное — запоминай.

— А ночью как считать? — с сомнением спросил Мартын. — Темно же.

— По звуку и силуэтам. Сначала услышишь гул — засекай время. Если паровоз тяжело пыхтит и лязгает буферами, значит, идёт гружёный — технику везёт или боеприпасы. Если катится тихо, накатом — порожняк. Длину состава прикидывай по времени: сколько минут вагоны мимо тянутся. Они тут скорость сбрасывают, считай, что уже к Жлобину подъезжают.

Я на секунду задумался, вспоминая повадки немецких составов.

— Ещё важное: если пойдёт санитарный поезд — запомни, на нём кресты рисуют. В темноте их не разглядишь, но по звуку отличишь — такие составы идут медленнее, осторожнее, у них остановок больше. Цистерны — это горючее, их считай поштучно. Если платформы с пушками или танками — тем более. Понял?

— Понял, — кивнул Мартын, пряча бумагу за пазуху. — А если их подряд много пойдёт, запутаюсь?

— Не запутаешься. Ставь крестики или палочки. Лучше лишний раз чиркнуть, чем потом сидеть гадать.

Я обернулся к собаке:

— Гром. Остаёшься с ним. Сидеть. Охранять.

Пёс тяжело вздохнул, будто понимая скуку предстоящего задания, лизнул мою ладонь и покорно улёгся у ног Мартына. Я посмотрел в глаза собакину. Поистине мудрое создание. Повезло нам с ним, однако.

— Ну, бывайте, — я поправил ремень автомата.

Мартын растерянно уставился на меня. На мгновение маска упрямства спала, и он напряжённо спросил:

— Стёп… вы же не бросите? Не оставите меня здесь?

— Ну ты и дурак, Мартын, — осуждающе, но без злобы покачал я головой. — Мы своих не бросаем. Пора бы уже уяснить. Сделаем дело и на обратном пути заберём. Жди.

Мартын судорожно сглотнул, понятливо кивнул и с какой-то грустной благодарностью опустил руку на холку Грома.

Мы выбрались из оврага. Лиза окинула взглядом стремительно темнеющее небо, на котором проступали первые бледные звёзды.

— Идём. Ночь коротка, а дел много.

Мы бесшумно шагнули в лес, оставив Мартына и Грома в сырой тишине оврага. До Красного Берега оставалось часа два-три быстрого хода. И мы не мешкали.

Остановились мы только тогда, когда до цели оставалось с полкилометра. Ближе подходить было нельзя. Велик риск нарваться на внешние патрули.

Территория объекта угадывалась впереди по редким огням, тусклому желтоватому свечению над крышами и смутным, угловатым силуэтам сторожевых вышек на фоне ночного неба. Там, за полем и редкой полосой кустарника, начиналась запретная зона. Пулемёты на вышках, прожектора, патрули. Кроме того, подходы к периметру немцы наверняка щедро засеяли минами. Соваться туда в лоб было самоубийством. Дальше нужно было действовать ювелирно.