Ж лобин ский район

19 мая 1942 года

— Здесь, — одними губами шепнул я Лизе.

Она коротко кивнула, внимательно оглядываясь. Я тоже присмотрелся, прочесывая взглядом кромку леса. Взгляд выцепил старую сосну. Она стояла на пригорке, чуть поодаль от основной опушки — огромная, густая, раскидистая. Тяжелые хвойные лапы спускались почти до самой земли, надежно скрывая ствол от посторонних глаз.

— Нужен наблюдательный пункт, — едва слышно произнесла Лиза. — Сосна вон та, высокая. С неё должно быть видно весь лагерь поверх заграждений.

— Сильно броская она, уже потому, что самая высокая. Цепляет глаз. Лучше вон ту, — я указал на другое дерево в метрах ста. — оно поменьше, но достаточно… И не тропа, но проход к ней есть, как раз для отхода подойдет.

Лиза бросила оценивающий взгляд на дерево, потом на Максимку. Тот уже успел залечь в высокую мокрую траву и, казалось, вообще не дышал, слившись с землей — его туда пускать нельзя. Перевела взгляд на Алеся — под его габаритами ветви непременно затрещат на всю округу.

— Я полезу, — сказал я, отсекая её сомнения.

— Только осторожно. Без самодеятельности, — шепнула она.

— Да куда мне, — сказал я.

Группа бесшумно рассредоточилась, занимая круговую оборону. Максимка забился под узловатые корни старой берёзы, присыпав себя хвоей — только блеск глаз выдавал его присутствие в темноте. Алесь тяжело залёг за валуном, аккуратно пристроив ствол винтовки на замшелый камень и направив его в сторону лагеря. Лиза растворилась в кустах лещины, откуда контролировала и опушку, и подходы к нашему пригорку.

Убедившись, что все на позициях, я тенью скользнул к сосне. Закинул автомат за спину, поправил ремень, чтобы не брякнул о ствол, закинул бинокль за пазуху и ухватился за нижнюю ветку.

Лезть наверх вслепую, в сырой темноте — то ещё удовольствие. Кора влажная, скользкая после дождя. Я карабкался медленно, выверяя каждое движение, нащупывая опору ногой прежде, чем перенести вес. Главное было — не стряхнуть лишнюю хвою и не качнуть крону. Липкая сосновая смола приставала к пальцам, смешиваясь с грязью.

На высоте метров семи-восьми ствол раздваивался. Я втиснулся в эту развилку, привалился спиной к шершавому дереву и перевел дух. Густая хвоя плотно укрывала меня со всех сторон. Снизу не разглядеть, сверху — темень. Отличная точка.

Осторожно расстегнув кофр, я достал бинокль. Протер линзы чистым краем исподней рубашки и прижал холодные окуляры к глазам. Покрутил колесико настройки, ловя фокус в свете дальних прожекторов, на всякий случай прикрывая линзы рукой. Хоть и ночь, но даже от света луна стекло может бликовать. Всмотрелся и замер.

То, что выхватила оптика, заставило сердце споткнуться, а потом тяжело и больно удариться о рёбра.

Там, за двойным рядом колючей проволоки, у длинного приземистого барака стояла машина. Крытый грузовик с натянутым брезентом. Борта серые, мрачные, без опознавательных знаков. Солдаты в мышиной форме — эсэсовцы, я отчётливо разглядел сдвоенные молнии на петлицах одного из них — деловито загоняли в кузов детей.

— С хрена ли они тут? — почти одними губами себе сказал я.

Нужно было занять мозг, чтобы меньше поддаваться эмоциям, так как слишком уж…

Это была страшная, противоестественная картина. Дети шли сплошным потоком, понурив бритые головы, едва переставляя тонкие, как спички, ноги. Никто не сопротивлялся. Не было ни детских криков, ни плача, ни попыток вырваться. Только мёртвая, гнетущая тишина покорности, прерываемая лишь сухими, лающими командами конвоиров. Малыши, бледные и измождённые, безвольно карабкались по приставной деревянной лестнице и растворялись в тёмном чреве машины, как бесплотные тени. Они не понимали, что происходит, просто делали с пустыми, усталыми глазами, что им велели.

Я начал считать: десять, пятнадцать, двадцать… потом сбился, почувствовав, как к горлу подкатывает тошнота.

А всего в пятидесяти шагах от этого конвейера творилось другое.

Под натянутым из мешковины навесом, ярко освещенным лампами, стояли сбитые из досок столы. За ними коротали ночь фашистские офицеры. Скорее всего они, так как одеты с больничные пижамы, или в яркие халаты. Но повадки, рядом стоящие солдаты, которые подносили еду, выпивку.

Они чувствовали себя здесь хозяевами мира в абсолютной безопасности. Глубокий тыл, фронт далеко, русские партизаны гниют где-то по болотам. Один и вовсе сидел, как арлекин, в ярких полосатых пижамных штанах, небрежно накинув мундир на плечи. Кто-то расслабленно курил, пуская дым в потолок, кто-то со смехом пил из изящной фарфоровой чашки. Другие прикладывались к рюмкам. Двое оживлённо спорили, размахивая руками. Мля… болеющие. Курортники, чтобы сгнили бы.

А один, молодой, с аккуратной аристократической бородкой, стоял у края навеса. Он неторопливо помешивал ложечкой в стакане, с легким, скучающим любопытством наблюдая за погрузкой детей, будто смотрел на разгрузку угля на товарной станции. Он что-то говорил с предельно умным лицом, кто-то с ним соглашался.

Наверное вот так можно было бы смотреть на то, как грузят… Нет, дети не достойны сравнения с чем-то неприличным. Они достойны быть отомщены. И вот эти суки потом будут рассказывать про то, что советский воин в Германии вел себя неприлично? Выжечь тварей нужно было, если уж око за око. А мы кормили их детей с полковых кухонь.

Я не выдержал. Дыхание перехватило судорогой. Руки предательски задрожали, тяжелый бинокль заходил ходуном, смазывая страшную картинку. Чуть было оптика не дала блик, вовремя прикрыл руками. В ушах зашумела кровь. Я поспешно опустил оптику, зажмурился, пытаясь выдавить из памяти этот кадр, но он намертво выжегся на сетчатке.

Осторожность испарилась. Злоба душила так, что не хватало воздуха. Я буквально сполз по стволу вниз, сдирая кожу на ладонях и не обращая внимания на то, как жесткие ветви хлещут по лицу. Последние два метра я просто спрыгнул на мягкий мох, чудом не подвернув ногу.

Но почему эсэсовцы? Да, там были эти худшие из тварей. Думалось, что для них, безусловно, скотов, подобное — мелочно. Или в госпитале лежат такие чины, что и эсэсовцы им прислуживают?

Тяжело дыша, будто пробежал марш-бросок, я на негнущихся ногах шагнул сквозь кусты к Лизе.

— Мы должны что-то сделать, — выдохнул я шёпотом, но голос предательски сорвался на хрип.

Лиза резко обернулась. Увидев моё перекошенное лицо, она напряглась.

— Что там? — непонимающе уставилась она на меня.

— Они детей грузят… как скот! Как скот, Лиза! На убой… — меня била мелкая дрожь. — Отбить надо, пока не расстреляли. Я пойду один, вы только прикройте.

Я рванулся было вперед, но она жёстко, мертвой хваткой перехватила меня за воротник шинели.

— Стоять, — её голос хлестнул ледяной плетью. — Успокоился.

— Не могу я так это оставить! — глухо прорычал я, чувствуя, как бессильная ярость рвёт грудь на части.

— Ты рехнулся? — она дёрнула меня на себя, заставляя смотреть прямо ей в глаза. — Там рота охраны, Степан. Что ты сделаешь? Что мы сделаем⁈ Четверо против сотни⁈

Я стиснул челюсти так, что заскрипели зубы. В глазах темнело, сердце гулко ухало в ушах от подскочившего адреналина. Мне сейчас было плевать — хоть сотня их там, хоть тысяча…

Увидев мое состояние, Лиза сменила тактику.

— Я знаю, — она отпустила мой воротник и мягко сжала мою ладонь. — Я понимаю тебя. Но мы не можем. И задание сорвём, и детей не спасём. Ляжем здесь все — и никто в штабе даже не узнает, что здесь было. А завтра они следующую партию так же спокойно погрузят. И ещё одну. Ты же не дурак, Стёпа. Ты же это понимаешь.

Я молчал, тяжело дышал. Мои пальцы до побеления сжали её холодную ладонь.

— Понимаешь? — настойчиво повторила она, не разрывая зрительного контакта.

— Понимаю, — с трудом выдавил я. — Я обещал себе.

— Обещал он… — Лиза резко выдернула ладонь из моей хватки.

— Если бы тебя вот так везли, то я не смог стоять и смотреть, рассуждать о понимании. Долг… задание… все понимаю. Но говорю тебе, сержант госбезопасности Сабурова, не оставишь шанса детям, не начнешь думать, или слушать, как можно и детей спасти и задание выполнить… Я подчинюсь… Да ты сама себя сгрызешь тогда.

Она отвернулась, достала свой бинокль и, осторожно раздвинув ветки, прильнула к оптике. Я стоял рядом, уставившись в землю, в мокрую раскисшую хвою под сапогами.

Дикая ярость медленно отступала, оставляя после себя лишь выжигающую пустоту и острый стыд за секундную слабость. За то, что чуть не сорвался и не подставил группу. Вот же зараза… Я ведь любое зрелище мог выдержать: и вспоротые животы видел, и дотла сожжённые деревни. Но дети… Это всегда было моим слабым местом.

Спустя минуту я заставил себя поднять голову. На смену эмоциям наконец-то пришёл холодный расчёт, мозг начал выверенно отщёлкивать тактические варианты.

— Ты права. Атаковать в лоб нельзя, — глухо сказал я, глядя на профиль Лизы. — Но узнать, куда их повезут, мы обязаны. Чтобы уже там… следующих детей.

Как же тяжело было говорить рациональные, но в моем мировоззрении аморальные слова. «Следующие»…

Она помолчала, обдумывая мысль, затем сказала:

— Согласна. Это можно сделать.

Я бросил взгляд на наши позиции. Алесь неподвижно лежал за своим валуном, вжимая приклад винтовки в плечо. Максимка всё так же сливался с корнями берёзы, не подавая признаков жизни.

— Отправим Алеся, — предложил я. — Он лесовик опытный. Пойдёт за машинами, определит конечный пункт.

Лиза коротко кивнула.

Я бесшумно скользнул к валуну и тронул здоровяка за плечо. Он мгновенно обернулся, вопросительно вскинув брови.

— Дело есть, — шепнул я. — Ползи сюда.

Когда мы подобрались к Лизе, она молча протянула ему бинокль. И как раз в этот момент со стороны лагеря донёсся натужный рёв моторов. Тяжёлые створки ворот со скрипом распахнулись, выпуска крытый грузовик. Пока Алесь ловил в оптику уходящую машину, я быстро обрисовал задачу.

— Там дети, Алесь. Полный кузов. Атаковать не можем, сил мало. Твоя задача — проследить маршрут. Узнать, куда везут. Их далеко увозить не станут. Ну пять-шесть километров. После дождя следы от колес легко различить. Сперва на звук мотора, потом по следам.

— Сделаю, — его лицо потемнело, скулы напряглись. Он опустил бинокль. — Бегом за моторами мне, конечно, не поспеть. Но ты прав, что грунтовка раскисла, следы машин впечатаются глубоко. По грязевому следу пойду, никуда не денутся.

Он поправил ремень автомата, собираясь уходить, но Лиза придержала его за рукав.

— Будь осторожен. Если что-то не так, если нарвёшься на засаду — возвращайся. Не геройствуй.

— А как же, — он чуть растянул губы в ободряющей, но невесёлой улыбке. — Ничего со мной не станется. Я живучий.

Алесь привычно проверил, легко ли выходит нож из ножен на поясе, низко пригнулся и бесшумно скользнул в предрассветную хмарь. Пара быстрых, скользящих перебежек — и его огромная фигура растворилась за кромкой леса, словно её там никогда и не было.

А я понимал, что скорее всего этих мы не спасем. Не успеем. Но отомстить… А может и спасти хоть кого.

Интерлюдия

Жлобинский район

19 мая 1942 года

Алесь шёл по следу, по-звериному пригибаясь к земле и прячась в густой тени придорожных кустов. Вдоль грунтовки тянулись заросли дикого шиповника, цепляясь за одежду влажными шипами. Разбитая тяжелыми скатами грузовика дорога уходила на восток, петляя между полей и редких перелесков. В сырой глине чётко, как в воске, отпечатался глубокий протектор.

Алесь понимал: детей не повезли ни в соседнюю деревню, ни на станцию. Их увезли куда-то совсем близко. От этого понимания на душе становилось всё тревожнее и гаже, словно кто-то методично скрёб по нутру ржавым гвоздем. Глухое предчувствие беды сковывало внутренности ледяным холодом.

Ночь неохотно отступала, но рассвет никак не мог пробиться сквозь свинцовые тучи. Серый, мутный сумрак плотно укутывал землю, смешиваясь с промозглым холодом, поднимавшимся от напитавшейся дождём почвы. Ветер почти стих, лишь изредка пробегал по верхушкам сосен, заставляя их глухо шуметь.

Алесь шагал быстро, подгоняемый пульсирующей в висках тревогой, но ступал осторожно. Он держался обочины, скользя сапогами по мокрой траве, чтобы не оставлять собственных следов поверх автомобильных. Каждый шорох в лесу заставлял его замирать, вжиматься в межу, сливаясь с серой утренней хмарью.

На востоке небо начало едва заметно светлеть, прорезаясь сквозь белесую муть узкими полосами. Влажный воздух обжигал лёгкие. От места, где он оставил группу, Алесь отмахал километра полтора, не больше. Впереди замаячила опушка. И там, за поворотом, сквозь редкий кустарник он увидел то, чего ждал и до одури боялся. Чуял нутром. И всё равно продолжал идти.

В предрассветном мраке вырисовался угловатый силуэт крытого брезентом грузовика. Фары погашены, мотор заглушён, но в воздухе еще висел слабый, сизый запах выхлопных газов. Машина стояла у самого края свежевырытой ямы. Вокруг неё во тьме светлела выброшенная лопатами глина.

Алесь упал на живот. Дальше он двигался ползком, по-пластунски, перетекая от межи к меже, от куста к кусту. Ледяная роса мгновенно пропитала гимнастёрку, ткань мерзко прилипла к груди, но на холод сейчас было плевать. Алесь подобрался метров на сорок. Достаточно близко, чтобы рассмотреть всё до мельчайших деталей.

Задний борт грузовика откинули с глухим железным лязгом. Из темноты кузова, как тени, начали высыпать дети. Маленькие, сгорбленные фигурки в больших, не по размеру рубахах, которые болтались на них, как мешки. Дети дрожали от холода, ступая босыми ногами по мокрой траве. Дети спускались медленно, держась друг за друга, цепляясь за борта, падая на колени и тут же вскакивая, боясь отстать. Некоторые беззвучно плакали, мелко сотрясаясь всем телом, кто-то таращил перепуганно глазёнки, кто-то безучастно смотрел перед собой пустыми, остановившимися глазами, будто их уже не было здесь.

Конвоиры грубо подталкивали их в спины стволами автоматов, лаяли короткие, деловитые немецкие команды. Детей выстраивали в ряд прямо на краю глиняной осыпи. Земля здесь была влажной, скользкой, ноги разъезжались, самые маленькие падали, их поднимали за шиворот и ставили обратно.

Алесь насчитал четверых конвоиров. Серо-зелёные полевые мундиры, глубоко натянутые каски, на рукавах — характерные нашивки. Эсэсовцы. Водитель курил, прислонившись к кабине, выпускал дым, иногда безразлично поглядывал на детей. Еще двое стояли по бокам с автоматами наизготовку, пальцы на спусковых крючках. Ещё один, с винтовкой, отгонял замыкающих — тех, кто пытался замешкаться, кто не успевал. Он бил прикладом по спинам, по головам, по чему попало.

Детей было страшно много. Целый кузов. Алесь попытался сосчитать, но сбился. Маленькие фигурки выплывали из темноты одна за другой, и каждая — с понурыми плечами, с опущенной головой, с руками, прижатыми к груди.

Перед глазами у Алеся поплыли чёрные круги. В ушах зазвенело. Холодный пот едкой солью вышибло на лбу, пальцы до боли, до побелевших костяшек впились в деревянное цевьё автомата. Разум отказывался верить в обыденность, в такую будничную ужасающую жестокость происходящего. В висках тяжелым молотом бились воспалённые судорожные мысли: «Суки… Детей в ров. Детей под расстрел… На убой… Ироды фашистские…»

Он понял, что просто не сможет лежать здесь. Не выдержит. Не останется в этих кустах трусливым зрителем, чтобы смотреть, как пули рвут эти трепещущие от ужаса маленькие фигуры. Невыносимо даже думать, а не что безучастно наблюдать, как заливает кровью тонкие спины. Как эти бездушные твари убивают ни в чем неповинных, не сделавших в своей жизни ничего злого, не успевших даже повидать эту самую жизнь, беззащитных малышей. Пусть лучше его посекут в решето вместе с ними, но он заберёт с собой хоть кого-то из этих палачей.

Под пальцем сухо щёлкнул предохранитель. Алесь с глухим рычанием вскочил на ноги. Мокрая трава хлестнула по лицу, сапоги тяжело ударили по земле, разбрызгивая грязь. Он рванулся вперёд, вываливаясь из укрытия на открытое пространство.

Немцы заметили его сразу. Водитель выронил сигарету, схватился за автомат, закричал, указывая дулом в сторону Алеся. Один из конвоиров резко развернулся, выстрелил навскидку, особо не целясь. Второй тоже открыл огонь, но Алесь уже бежал зигзагами, пригибаясь, не давая прицелиться.

— Ложись! — заорал он детям. — Падайте!

Дети, оцепеневшие до этого от ужаса, брызнули врассыпную, как испуганная стайка воробьев. Мальчишка лет семи с отчаянным плачем бросился на землю, накрыв собой совсем крошечную девочку в съехавшем набок дырявом платке. Кто-то в слепой панике кинулся к спасительной кромке леса, спотыкаясь о жесткие комья земли. А кто-то — худенький пацан — сжавшись в комок, прыгнул прямо в расстрельную яму, кубарем скатившись на самое дно, и потянул за собой еще двоих. Могила, вырытая для них, стала их единственным укрытием.

Алесь нажал на спуск. Очередь полоснула по грузовику, пули застучали по борту, выбивая щепки. Водитель схватился за плечо, тут же скрылся за машиной. Тут же Алесь перенаправил автомат и очередью из трех патронов срезал замешкавшегося немца, который судорожно передергивал затвор карабина.

Оставалось двое и лейтенант. Алесь рванулся к ним, но тут мир взорвался белой вспышкой.

Удар был такой чудовищной силы, словно по левой руке с размаху врезали пудовой кувалдой. Алеся крутнуло вокруг своей оси и швырнуло на мокрую траву. Рука плетью повисла вдоль тела, горячая кровь мгновенно пропитала рукав гимнастерки. Автомат выпал из онемевших пальцев. Алесь заскрипел зубами от обжигающей боли, попытался дотянуться до оружия здоровой рукой, но сапоги заскользили по глине.

Один из уцелевших немцев, тяжело дыша, шагнул к нему. Он медленно поднимал ствол автомата. Краем глаза Алесь увидел, как лейтенант целится в спину бегущей к лесу маленькой девочке — той самой, в дырявом платке.

«Всё, — резанула отчаянная мысль. — Не успел… Простите, родные…»

И в этот самый миг, когда палец немца уже лег на спусковой крючок, лес за спиной Алеся яростно, оглушительно зарычал. Кто-то вступил в бой.

От автора:

Смутное время! Год 1610-й! Интриги, борьба за власть, баталии и дуэли. Бояре, дворяне, казаки, поляки и татары — все против всех. Клубок, который надо распутать.

Сильный герой проходит путь от гонца до господаря.

Скидки на все книги серии

1-й том здесь — https://author.today/reader/464355/4328843