Рогачевский район

17 мая 1942 года

Удар удался. Казюк рухнул на пол и глухо застонал, прижимая ладони к разбитой морде, ибо лицом эту наглую физиономию я не назову. Я навис над ним, не оставляя пространства для маневра.

— Поднимайся, падаль, — бросил я, не повышая голоса, но так, чтобы пробрало. — Идёшь с нами. Хватит тут отсиживаться.

Он жалобно всхлипнул, пошевелился, попытался встать. Глянул на меня снизу вверх — в глазах читалось понимание, что выбора у него нет. Кое-как поднялся, пошатнулся, но на ногах устоял.

— Собирайся, — коротко велел я.

Волька вдруг истошно запричитала:

— Ой, не забирайте! Ой, куда ж вы его⁈ Ой, горе мне, горюшко… И на што я вам всё рассказала-то⁈ Все! Забудьте все… Я ж баба-дура, тольки што проучить и думала.

— Угомонитесь, — жестко оборвал я. — Все воюют. И ему нечего за бабьими юбками отсиживаться. Он преступник!

Я вытащил из кармана пачку оккупационных марок. И всё, что у меня было, сунул Вольге прямо в руки. Она взяла машинально, пальцы её дрожали, а сама продолжала выть, утирая слезы грязным передником.

— Забери ты свои бумажки… ой, не надо мне ничего, заберите, Христа ради…

— Заткнись, дура! — рявкнула бабка, кряхтя вылезая из-за печки и цепко выхватывая у Вольки марки. — Нашто врешь? Нашто ревёшь, оглашенная? Наконец-то избавишься от этого дармоеда. Давно пора было гнать! А тое, что цицки мнет, так дурное это. Еще Василь твой вернется, вот проучит дуру.

— Мати, да как же я… да он же…

— А ну цыц, сказала! — старуха с силой стукнула клюкой об пол.

— Казюка забирают! — вдруг донесся с улицы отчаянный, пронзительный женский крик.

Вой Вольки явно привлёк внимание соседок. Снаружи послышался гомон, и через несколько секунд у калитки замаячили фигуры. Мы с Лизой тревожно переглянулись.

Я выглянул в окно: к дому целенаправленно шли бабы. Одна — разъярённая, с вилами наперевес; другая — напуганная до полусмерти, на ходу торопливо крестится; третья плачет навзрыд, размазывая слезы рукавом телогрейки. А четвёртая стоит у плетня молча, намертво вцепившись в жердь, и только глаза у неё горят таким лютым огнём, будто я у неё последнего, единственного сына на убой увожу.

— Это что ещё за бабий бунт? — процедил я сквозь зубы.

Я решительно направился к двери, грубо подталкивая в спину растерянного Казюка.

— Вперед! Пошел! — скомандовала Лиза.

Она была такой решительной, вновь являя иную свою ипостась.

Волька бросилась за мной, мертвой хваткой вцепилась в рукав, снова заголосила, но я мягко, однако непреклонно отстранил её и вышел на крыльцо. Бабы во дворе угрожающе замерли.

Та, что была с вилами, воинственно вскинула своё орудие.

— Не пущаю! — заорала она дурным голосом. — Не пущаю! Оставьте яго! Он мой! Я ж умру без яго!

Она кинулась было к Казюку на грудь, но я резко перехватил её за плечо, не давая сделать и шагу. Вырвал вилы из женских рук и отшвырнул их в заросли лебеды.

— Стоять! — рявкнул я так, что у самого в ушах зазвенело. — Не лезьте, бабоньки. Не ваше это дело. По домам, все, живо! И так крику на всю деревню подняли — не ровён час, полицаи услышат, вернутся. Тогда точно всем здесь достанется!

— Как это не наше⁈ — взвилась другая, невысокая, грудастая. — Кто нас защитит⁈ Кто прокормит-то в зиму⁈

— Он⁈ — я зло усмехнулся и брезгливо кивнул в сторону сеней, где мялся перепуганный «герой-любовник» Казюк. — Он вас, что ли, прокормит? Да он вас только обжирать по печкам и может. Отставить, я сказал! Его место на поле боя!

— А ты кто такий вообще, хлопец желторотый⁈ — заверещала третья, самая бойкая, стиснув кулаки и явно готовясь лезть в драку, защищая свое женское счастье. — По какому праву последнего мужика со двора сводишь⁈ Да нам хоть поглазеть на яго. Никому не отдавали, а тут выискалися! По какому праву, а⁈

— По праву того, — процедил я, не повышая голоса, но так, что каждое слово свинцом врезалось в повисшую тишину, — что я воюю, а он здесь по теплым углам отсиживается. В лесу наши люди гибнут, а он тут самогонку глушит. Поняли меня?

— Пока советская власть и сам товарищ Сталин призывают рабоче-крестьянский народ… — завела вдруг шарманку Лиза.

Ох, и прокаченная же она идеологией. Не замечал ранее. А тут прям как по писанному.

— Немца погнали бы раньше, если бы не такие вот… Дезертиры и трусы… — продолжала Лиза.

При этом такой диссонанс… Она, такая миленькая, нежная в этом платье, девчонка, что только что пришла с танцев и такая политпропаганда. Но в целом-то она права, по сути.

Но бабы не унимались, где там. Рассудок у них сейчас отключился напрочь. Одна истошно рыдала, другая завывала дурным голосом, третья, самая оголтелая, снова подобрала вилы и теперь угрожающе трясла ими.

Я бросил быстрый взгляд на Лизу. Выдохлась. Говорят, что говорить, не ящики ворочать, но и это тоже энергозатратное занятие. Теперь она молчала. Лицо её окаменело, а рука плотно легла на кобуру, и этот жест был красноречивее любых уговоров.

Казюк, почуяв за своей спиной поддержку этого стихийного бабьего батальона, вдруг осмелел. Заупрямился, как племенной бык, попятился обратно в спасительный полумрак сеней. Волька тут же бросилась к нему, повисла на шее, прикрывая собой.

— Не пойду я никуда! — нагло заявил он, крепко прижав к себе рыдающую Вольку. — Уходите подобру-поздорову! Сами видите, нужен я тут. Бабы без меня пропадут, с голодухи перемрут. А вы — чужаки! Приперлись и свои порядки тут устанавливаете!

Женщины, воодушевленные его речью, взвились и начали вопить пуще прежнего, надвигаясь на крыльцо.

— А ну молчать! — рявкнул я во всю глотку, резко разворачиваясь к Казюку. — Выходи. Мы уходим. Либо сам пойдёшь своими ногами, либо потащим волоком. Выбирай.

Я демонстративно выхватил пистолет.

Деревенский ловелас побледнел. Его бегающий взгляд метнулся на своих защитниц, потом на ствол в моей руке, затем на холодное лицо Лизы. До него явно доходило, что шутки кончились. Но сдаваться он, к моему удивлению, не собирался. Страх перед фронтом и лесом оказался сильнее страха перед нами.

— Ну попробуйте… потащите, — вдруг криво усмехнулся он. И в этой жалкой, перекошенной усмешке было столько тупой наглости, что у меня рефлекторно сжались кулаки. — Не иду я с вами! — выкрикнул он.

Неужели этот идиот и впрямь решил, что кучка орущих крестьянок способна остановить нас и заставить передумать? Я шагнул через порог. Волька испуганно вжалась в него, пытаясь заслонить собой, но я грубо, не церемонясь, отодвинул её в сторону, мертвой хваткой вцепился в воротник Казюка и рывком вытянул его на себя.

В этот момент толпа во дворе окончательно озверела. С вилами, ухватами, увесистыми поленьями и просто сжатыми кулаками бабы, словно фурии, бросились на крыльцо.

Но тут в дело вступила Лиза. В одно неуловимое движение она выхватила свой ТТ и направила его прямо в лица наступающих.

— Три шага назад, — ледяным тоном, чеканя каждый слог, скомандовала она. — Иначе стреляю на поражение.

Напор мгновенно иссяк. Бабы как по команде замерли. Кто-то продолжал тихо, на одной ноте выть, кто-то пытался ещё что-то возразить, но голос от страха пропал. Остались только судорожные вздохи и бессильная женская злоба. Они попятились.

Лиза медленно перевела ствол на сопротивляющегося Казюка. Звонко и зловеще щелкнул взводимый курок. В этот момент она перестала быть просто партизанкой. Её голос стал чужим, металлическим, властным.

— Я приказываю тебе следовать за мной. Должность и звание не называю, но власть имею. Выполняй.

Казюк тяжело задышал. Он поднял на девушку глаза, налитые тупой злобой и какой-то дикой, нечеловеческой обидой.

— Нет, — ответил он неожиданно тихо, но с обреченной твердостью. — Не пойду. И вы меня не заставите. Пугаете пулями? Да пожалуйста. Но живым я отсюда в лес не уйду. Хватит мне за этот… как там полицейские говорили… Во! За жидо-большевизм кровь проливать не стану! Хватит!

Лиза не дрогнула. Дуло пистолета уставилось прямо в переносицу дезертира.

— По законам военного времени, — всё так же ровно и бесстрастно произнесла она, — дезертирство и саботаж в боевой обстановке караются расстрелом на месте. Приговор приводится в исполнение.

Она не стала ждать ответа. Не пыталась больше спорить или брать на испуг. Просто хладнокровно нажала на спусковой крючок. Раздался один сухой, оглушительный хлопок. Казюк даже не успел вскрикнуть — в его лбу появилась аккуратная темная точка, и он рухнул навзничь, как подкошенный сноп.

В ушах зазвенело от выстрела, и лишь секунду спустя до окаменевших женщин окончательно дошло, что сейчас произошло на их глазах.

Волька в немом ужасе зажала рот ладонями. Сдавленно пискнув, она рухнула на еще вздрагивающее тело, обхватила его и мелко затряслась в истерике. Бабы позади неё дружно взвыли, заголосили на разные лады, кинулись было к крыльцу, но ни одна из них так и не посмела приблизиться к нам ни на шаг. Страх перед оружием оказался сильнее горя.

— Можете теперь похоронить своего ненаглядного дезертира, — с ледяным спокойствием бросила Лиза, методично возвращая дымящийся пистолет в кобуру. И тут же, не меняя тона, скомандовала мне: — Уходим. И поскорее.

Мы подхватили мешок с собранными харчами и торопливо зашагали со двора прочь, оставив за спиной причитающих баб, в одночасье лишившихся своего жалкого, суррогатного женского счастья.

Да, я понимал: тяжело им. Война, одиночество, постоянный, выматывающий душу страх. Но Казюк — не мужчина, не защитник и не добытчик. Он был трусом, обузой и потенциальным предателем.

И… это же законы войны. Иначе не победить. Мы всё сделали правильно. Не ровен час, его бы всё равно обнаружили. Не мы — так полицаи во время облавы. И тогда за укрывательство здорового мужика призывного возраста всю эту захудалую деревеньку каратели спалили бы к чертям собачьим. Вместе с плачущей Волькой, её ворчливой бабкой, соседскими детьми и стариками. Таковы были реалии.

Мы шли молча, стараясь держать высокий темп. Лес стоял серый, хмурый и неприветливый. Голые ветки цеплялись за одежду, под сапогами тяжело чавкала раскисшая сырая земля. Я нёс увесистый мешок с провизией, Лиза шла на шаг впереди, мрачная, постоянно поглядывая по сторонам и прислушиваясь. Напряжение после всего случившегося всё ещё густым облаком витало в воздухе.

— Ты как? — спросил я, наконец, прерывая гнетущую тишину.

— Всё в порядке, — ровно ответила она, не оборачиваясь. — Поделом этому Казюку. Сколько я таких видела… Он же при первой возможности побежал бы к полицаям. И его приняли бы. Но удобно же баб мять и жрать от пуза. Не человек это. А когда он еще и власть хаять стал…

Она говорила. Чувствовала, что есть в этом поступке небольшая, но червоточинка, которая кусает совесть.

— Поделом, — согласился я. — Нечего тебе сокрушаться.

Лиза сбавила шаг, тяжело выдохнула и с какой-то брезгливой усталостью произнесла:

— Не понимаю я этих баб. Нашли из-за кого слезы лить и под пули лезть. Дуры непролазные.

Помолчав, она поправила платок на плече и добавила, заметно ускоряя шаг:

— Надо быстрее отсюда убираться. Если полицаи слышали выстрел, скоро нагрянут проверять. А эти идиотки деревенские, обозлившиеся, запросто могут нас выдать из мести за своего козла.

Какое-то время мы снова шли в полном молчании, слушая лишь хруст веток да собственное дыхание. Потом я спросил как бы невзначай, глядя ей в спину:

— Лиза… А ведь товарищ Белый тебя вызывал не только для того, чтобы официально командиром нашей группы назначить. Верно? Есть что-то ещё.

Девушка резко остановилась. Нахмурившись, она подозрительно взглянула на меня, сощурила темные глаза — будто взвешивала: можно мне доверять или нет.

— Какой же ты прозорливый, Степан, — в её голосе скользнула то ли неохотная похвала, то ли попытка уколоть. — Не твоего ума.

— И всё же. Я должен знать, к чему готовиться. И к чему готовить группу, — не отступал я, глядя ей прямо в глаза. — С нами люди. И у меня есть цель.

Она остановилась и посмотрела на меня таким жестким взглядом, что похолодеть можно. Вот только с этой девушкой мне все равно было тепло.

— Я командир группы!

— Да. Ты. И не нужно сжигать меня такими красивыми глазами.

Она смутилась. А я добился того, чего хотел. Девушка в ней все же есть, не в меньшей степени, чем боец.

— Лиза, не нужно нам идти на дело вслепую. Я же не дурак, понимаю, что командир отряда просто так не согласился бы отпустить нас ради личной операции по вызволению детей. Когда я сидел у него в землянке, связной принес ему какую-то записку. Белый тогда сильно изменился в лице. И вот я думаю — в ней-то всё и дело. В ней цена нашей отлучки.

Лиза поджала губы. Помедлила пару секунд, принимая решение, и наконец кивнула:

— Ладно. Уже, наверное, и время, чтобы сказать. Белый поставил задачу взять пленного. Из немцев, причем рангом повыше. Центр срочно требует свежие разведданные по нашему квадрату.

— Понятно, почему он разрешил разведку. От чего сразу не сказала? — нахмурился я.

— Не хотела будоражить раньше времени. Точнее, парней не хотела лишний раз тревожить, им и так досталось. В любом случае, мы пока действуем вслепую. Нужно оценить обстановку. Но…

Она огляделась по сторонам и, понизив голос, продолжила:

— Есть у меня оперативная разнарядка. Прошли сведения, что послезавтра вечером немецкая штабная машина с офицерским составом будет возвращаться с крупного совещания из Бобруйска в гарнизон Красного Берега. Наш план такой: сначала скрытно подходим, разведываем позиции и систему постов вокруг Красного Берега. Затем ложимся у трассы и ждем эту машину. Будем брать «языка».

— Ясно, — медленно кивнул я. — Вот теперь всё встало на свои места.

Условия сделки были прозрачны. Но в ту же секунду в моей голове начал стремительно вырисовываться новый, дерзкий план: как именно использовать этого недобитого немецкого офицера, когда мы возьмем его тепленьким, чтобы с его помощью вытащить детей из лагеря.

— Это всё? — прищурившись, спросил я.

Лиза нахмурилась и медленно покачала головой:

— Нет, не всё. Белый хочет, чтобы мы ещё скрытно разведали пути подхода к железной дороге. На подходе к Жлобину, юго-западнее Красного Берега.

Дополнительных пояснений не требовалось. Я и так прекрасно всё понял: если по железнодорожной ветке пойдет важный немецкий эшелон с техникой, боеприпасами или живой силой, партизанам понадобится удобное и проверенное место, чтобы пустить его под откос.

Сведения о патрулях, постах и расписании действительно бесценны. Но в душу тут же липкой змеей закралась другая мысль — а как же дети? Собираются ли в отряде вообще выделять силы на их спасение? Или вызволение ребят из лагеря — это лишь удобный предлог, крючок для меня, а главная и единственная цель Белого — это пленный офицер и подготовка масштабной диверсии?

Мысли путались, вызывая глухую злость, но я усилием воли заставил себя успокоиться и отогнал их прочь. Будем решать проблемы по мере их поступления. Я своего в любом случае добьюсь.

Мы вернулись к месту, где нас ждали ребята. Алесь, Мартын и Максимка сидели на корточках под раскидистой елью. Гром тут же радостно бросился ко мне, негромко заскулил и ткнулся мокрым кожаным носом в подставленную ладонь. Алесь быстро поднялся, тревожно глянув на нас:

— Выстрел слышали, — сказал он, нервно теребя ремешок винтовки. — Что там было?

— Дезертир, — коротко, словно отрубив, бросила Лиза.

Она обвела всех таким тяжелым, свинцовым взглядом, что расспрашивать о подробностях ни у кого не хватило духу. Хотя по их вытянувшимся лицам было ясно: узнать хочется. Но Лиза не добавила больше ни единого слова, только кивнула в сторону чащи:

— Идём. Нам до Красного Берега ещё топать и топать. Времени в обрез.

Первые несколько километров мы шли в очень быстром темпе, почти на грани бега, всерьез опасаясь, что выстрел мог привлечь внимание и нас уже преследуют полицаи. Лес стоял хмурый, настороженный. Каждый хруст сухой ветки под сапогом заставлял вздрагивать и инстинктивно перехватывать оружие. Небо над головой стремительно затягивало серым, и, кажется, намечался затяжной дождь.

Но постепенно, когда мы окончательно убедились, что погони нет и мы оторвались на безопасное расстояние, шаг сбавился. Гром носился вокруг нас челноком: забегал далеко вперёд, возвращался, снова тыкался носом в мою руку и бесшумной тенью растворялся в кустах. Удивительно, но пёс не лаял, вообще вёл себя на редкость тихо — будто на уровне инстинктов понимал, что шуметь нельзя.

Алесь и Максимка ушли чуть вперёд, задавая ритм ходьбы. Мартын шагал позади них, вполголоса переговариваясь с собакой:

— Ты это, брат, давай тихо, — шептал мальчишка, когда пес особенно рьяно крутилась у его ног. — Не мельтеши. Наши вон ушли, догонять надо. Эх, не поймёшь тебя, языка-то у тебя нет…

Гром, словно поняв, что речь идёт именно о нём, вильнул хвостом и послушно пристроился к ноге Мартына.

Я намеренно сбавил шаг, Лиза как-то невольно тоже подстроилась под моей темп. Ребята ушли метров на двадцать вперёд. Мы остались вдвоём, мерно шагая по мягкому, пружинящему мху. Погода окончательно испортилась: редкие золотые пятна солнца, пробивавшиеся сквозь кроны, померкли, и сверху начал накрапывать мелкий, противный дождик.

— Послушай… Как так вышло, — спросил я, разрывая затянувшееся молчание, — что такая девчонка, как ты, вообще оказалась в стрелках? Да еще и в диверсантах?

Лиза сначала не ответила, только зябко пожала плечами.

— Да так, — буркнула она, глядя себе под ноги. — Всё как у всех.

— Прямо-таки как у всех? — недоверчиво усмехнулся я, пытаясь её разговорить.

— Союз обществ друзей обороны. Я в нем состояла. Еще была в обществе друзей радио, — неохотно, но уже чуть подробнее пояснила девушка. — Еще до войны прошла нормативы на значок «Ворошиловского стрелка». Получалось лучше, чем у парней. Потом направили на курсы метких стрелков полугодичные. Ну а когда всё началось… призвали, отобрали в спецгруппу, подготовили и забросили сюда. Вот и всё.

— Что-то такое я и предполагал, — кивнул я. — Не каждый же день встречаешь девушку, которая хладнокровно людей кладет да белку в глаз бьёт. И всё же, откуда изначально такие суровые интересы? Обычно у девчонок в твоем возрасте что на уме? Танцы, кино, кружки кройки и шитья, кавалеры… А тут — винтовки, стрельба, радио?

Она снова замолчала. Шагала, сосредоточенно глядя перед собой, и я уже подумал, что ответа не будет. Но потом она всё-таки заговорила — сначала нехотя, подбирая отрывистые фразы, а затем её голос зазвучал всё более ровно, спокойно и неожиданно искренне.

— Отец кадровый военный был, полковник, — тихо начала она. — Погиб в сорок первом под Белостоком, в самые первые дни. Я ведь до войны в институте училась, на филфаке, мечтала переводчиком стать… Не доучилась. Но стрелять меня именно отец научил. Ещё в детстве. «Дочка, — говорил мне отец, — всегда должна уметь сама за себя постоять».

Она грустно, едва заметно улыбнулась своим воспоминаниям.

— Потом… — Лиза тяжело вздохнула и на какое-то время замолчала, глядя на мокрый мох. — Потом началась война. Сначала забрали на сборы, там быстро разглядели результаты и отправили в снайперскую школу. А когда в штабе узнали, что я языки знаю, предложили перевестись в разведку. Немецкий у меня еще со школы хороший был, оставалось только военную науку подтянуть. Ну а потом… группу собрали и забросили сюда, за линию фронта.

— А мать? — осторожно спросил я, боясь спугнуть эту внезапную откровенность. — Может, сестренки, братья есть?

— Мама с младшим братом в Ленинграде остались, — её голос предательски дрогнул. — Я ничего о них не знаю. Давно вестей нет. Письма пишу при любой возможности, но ответа всё нет и нет. Может, живы ещё, может…

Она не договорила, судорожно сглотнув.

Какое-то время мы снова шли молча, дождь накрапывал все сильнее, заставляя нас кутаться. Я всё думал, стоит ли расспрашивать дальше, лезть в командирские тайны, но всё же решился.

— Лиз… А что там Центру так срочно нужно? От пленного?

Она отрицательно мотнула головой, бросила короткий оценивающий взгляд на спины ушедших далеко вперед ребят, а затем понизила голос почти до шепота:

— Прошла агентурная информация, что в Красном Береге в ближайшие дни будет лечиться кто-то из очень высоких чинов вермахта. Мол, специально свезут туда раненых офицеров обновить кровь… генералов, может, даже полковников из генштаба. Если это действительно так, то риск соваться к гарнизону будет полностью оправдан. Можно накрыть важных. Но для начала нам нужен кто-то помельче оттуда. «Язык». Без стопроцентного подтверждения Белый людей под пули не пошлет. Может, удастся выведать график их прибытия.

От этих слов — «обновить кровь» — у меня по спине пробежал ледяной, колючий холодок. Разрозненные куски головоломки вдруг со страшным щелчком встали на свои места. Я предельно ясно, с пугающей отчетливостью понял, зачем в Красном Береге немцы держат столько малолетних детей. Зачем Белый так легко согласился отпустить нас.

Фашистская верхушка едет туда лечиться, в прямом смысле слова выкачивая жизнь из наших детей. И командование отряда, судя по всему, воспринимает это просто как тактическую приманку для устранения генералов.

Солнце уже стремительно клонилось к закату. Лес вокруг становился гуще, темнее, приобретая зловещие очертания. Дождь накрапывал всё сильнее, холодные капли забирались за воротник. Ветви над головой смыкались плотным навесом, пропуская всё меньше тусклого света.

— Надо останавливаться на ночлег, — поежившись, прервала мои мрачные мысли Лиза. — Завтра нам спать точно не придётся. Если повезёт, к глубокой ночи будем на подступах к Красному Берегу.

— Добро, — глухо отозвался я. — Давай искать место.

Мы прибавили шагу, вскоре догнав остальных. Нашли более-менее сухое углубление под корнями поваленной ветром исполинской ели, укрывшее нас от дождя. Быстро разложились, постелили лапник и тесно улеглись, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить тепло. Гром, почуяв, что на сегодня марш-бросок окончен, по-хозяйски пристроился рядом со мной и тяжело, с присвистом задышал.

Вокруг шумел ночной лес. Звуки усиливающегося ливня сливались с гулом ветра, остервенело рвущего листву и раскачивающего тяжелые ветви. Завтра нас ждали новые испытания, кровь и смерть. Но это — завтра. А сегодня — только короткий, тревожный сон под еловыми лапами, ноющая усталость в мышцах и тяжелые мысли о том, что мы вообще делаем. И о детях, которых, кажется, никто в этом проклятом лесу не собирается спасать. Кроме нас.

От авторов:

Конторович и Гуров отправляют современного сапёра в 1941-й — к мосту, который нельзя отдать немцам.

https://author.today/reader/597720