Москва, Лубянская площадь

17 мая 1942 года

Кабинет наркома внутренних дел на втором этаже большого здания на Лубянке встретил вошедшего Павла Судоплатова тяжёлым, спёртым воздухом. Лаврентий Павлович Берия работал, как и Хозяин, по ночам. Не любил этого делать, но Сам приучил многих решать вопросы после полуночи. Вот только не получалось окончательно перестроить свой организм на утренний и дневной сон.

Зелёное сукно длинного стола для совещаний было завалено папками, пепельница полна окурками папирос «Герцеговина Флор» и «Казбек».

Берия сидел за приставным столиком, протирая стёклышки своего знаменитого пенсне кусочком замши. Близорукие, слегка навыкате глаза смотрели устало, но цепко. Даже Судоплатову, человеку, который и при Гитлере не подал бы вида, что волнуется, было не по себе. Берия не перенял знаменитого «тигриного» взгляда Хозяина, но был из тех, кто умел смотреть почти как ОН.

— Проходи, Павел Анатольевич. Присаживайся, — голос наркома был тихим, с лёгким, едва уловимым мингрельским акцентом. Он надел пенсне и похлопал ладонью по картонной папке с грифом «Совершенно секретно». — Я внимательно прочитал материалы операции «Стриж». И у меня возникли вопросы.

Судоплатов сел на стул с высокой спинкой, положив руки на колени. Он ждал этого вызова. И был вовлечён в операцию от начала до её завершения.

— Радисты группы «Стриж» передали, а потом и документы доставили, что немцы стягивают к Ржевскому выступу элитные части и готовят весенний бросок на Москву, — Берия открыл папку. — Более того, сообщают о скором подвозе на передовую складов с химическим оружием. Баллоны с зарином или ипритом. Чтобы вытравить наши узлы обороны и открыть дорогу танкам. В Генштабе от этих радиограмм у некоторых товарищей уже волосы на голове шевелятся.

Берия замолчал, пронзительно глядя на начальника Четвёртого управления НКВД. А вот Судоплатову было не совсем понятно, зачем показывать ТАКИЕ важные документы Генштабу. Ожидалось, что Сам… товарищ Сталин заинтересуется операцией. Всё больше руководитель страны вникал в суть даже, казалось, не самых важных операций.

— Всё так. Но к рапорту, товарищ нарком, приколота аналитическая записка, — спокойно ответил Судоплатов. — Я счёл необходимым довести её до вашего сведения без купюр. Уже психологический подтекст у неё странный.

— Записка твоего старшего лейтенанта госбезопасности? — Берия извлёк листок, отпечатанный на машинке.

— Нет, товарищ нарком. Снайпера, по второй специальности радиста, Елизаветы Сабуровой.

— Вот как? — оживился Берия. — Красивая хоть? Радистка?

— Боевой товарищ и подчинённая, товарищ нарком, взята в группу скорее для оперативной работы. Внешность соответствует тому, чтобы иметь возможность отвлечь немцев, — отрапортовал Судоплатов.

— Отвлечь и возлечь? — не унимался Берия.

Глава 4-го отделения НКВД промолчал. Да, и такое тоже. Если нужно добыть информацию, то все средства хороши. И Елизавета была подготовлена к такой работе. Грубо, словно бы предательство моральным принципам? Нет. Суровая реальность. И оперативник должен быть готов и к подобному.

— Всё… пусть так. Но что она пишет? Ты проанализировал?

— А вот мне не понять окончательно. Вот твой сержант Сабурова пишет, что всё это — радиоигра абвера. Масштабная, качественная дезинформация, призванная заставить Ставку Верховного Главнокомандования стянуть последние резервы в мясорубку подо Ржев.

— Так и есть.

— Обоснуй, Павел Анатольевич. Только без фантазий. У нас за дезинформацию расстреливают, а за игнорирование угрозы применения газов — выкапывают и повторно расстреливают. Откуда такая уверенность?

Судоплатов подался вперед.

— Никакой уверенности, Лаврентий Павлович. Но тут чистая механика радиоразведки и логистики. Во-первых, группа старшего лейтенанта Резникова выходила в эфир из одного и того же квадрата под Бобруйском на протяжении двух недель. По сорок минут!

— И что? — спросил Берия, хотя прекрасно понимал, куда клонит Судоплатов.

Между тем Павел Анатольевич приводил не самый железный аргумент. Можно допустить, что немцы плохо сработали.

— Не нужно приписывать врагу исключительные способности. Пусть они проморгали группу. Не может быть?

— Может. Но немецкая служба радиоперехвата «Функабвер» ранее работала как часы, — жёстко произнес Судоплатов. — Их пеленгаторы засекают работу передатчика за три-пять минут. После этого в квадрат выезжают зондеркоманды с ближними пеленгаторами. «Стрижей» должны были накрыть ещё две недели назад. Но им дают работать. Дают передавать панические сводки о тысячах баллонов с газом.

Берия задумчиво постучал карандашом по столу. Логика была железной. Абвер не стал бы терпеть советскую рацию у себя в тылу просто так.

— Допустим. Их «ведут». Что ещё?

— Второе, — Судоплатов открыл свою папку. — Наш человек проанализировал железнодорожные накладные, которые партизанам удалось добыть при налёте на станцию Орша. И сопоставил их с донесениями агентуры из Польши.

— И к какому выводу он пришёл?

— К Ржевскому выступу немцы гонят эшелоны с маршевым пополнением, с артиллерией. Создают видимость ударного кулака. А вот эшелоны с мостовыми парками, понтонами, тяжелой строительной техникой и, главное, наливные составы с горючим — все они на узловых станциях уходят южнее. На Курск, Харьков и в сторону Донбасса.

Берия нахмурился.

— Мостовые парки и горючее…

— Именно, Лаврентий Павлович. Моторы танков не заправишь пехотинцами. Там, где концентрируют понтоны и топливо — там и будут наступать. Сабурова считает, что Москву немцам брать сейчас не с руки. Гитлеру нужна нефть. Кавказская нефть. Иначе Рейх встанет. Поэтому удар будет на Юге, к Волге и Кавказу, а газы под Ржевом — это жупел. Страшилка, чтобы приковать наши сибирские дивизии к столице.

— Шени деда ватире [груз. твою мать], — выругался Берия.

Он поднялся. Прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. В его голове с бешеной скоростью вращались шестерёнки. Сталин ждал удара на Москву. Все ждали удара на Москву. Возражать Вождю было опасно. А вот от юга ждали продвижения советских войск. Удар под Харьковом был призван сломить германца, а тут… сами немцы уже рассчитали, что в контрударе смогут выйти к Волге и к бакинской нефти.

И тогда, действительно, всё. Нет нефти, сколько танков ни построй, они остаются грудой металла, так и о всей иной технике можно говорить. Это поражение. И вопрос времени, когда немецкий сапог будет топтать Красную площадь.

Но Берия был прагматиком. Если они сейчас сожгут резервы подо Ржевом, а немцы прорвут Южный фронт, где степи идеальны для танковых клиньев Клейста и Гота…

— Товарищ нарком внутренних дел, есть все основания так думать. В записке приведены примеры, и потом говорил о том связной, который доставил документы, что немцы словно опекали остатки группы. Да и осталась только одна — сержант Сабурова. Ей помогал какой-то парень из местных. Наверное, партизан.

— Что за баба у тебя там воюет? Валькирия! Понимаю я… Не дурак. У нас слишком много войск у Ржевского выступа. А вот если немцы ударят южнее Харькова… Но я тут не стратег.

Он снял трубку аппарата ВЧ-связи.

— Соедините с Александром Михайловичем Василевским.

На том конце сняли трубку почти мгновенно.

— Слушаю, — раздался тихий, интеллигентный голос начальника Генерального штаба генерал-лейтенанта Василевского.

— Доброй ночи, Александр Михайлович. Не спите? Сможете сейчас подъехать ко мне на Лубянку? Да, вопрос не терпит отлагательств. Есть новые вводные по центральному направлению.

Тридцать минут спустя в кабинет вошёл Александр Михайлович Василевский. Генерал выглядел осунувшимся, но военная выправка, доставшаяся ещё от императорской армии, никуда не делась.

Берия лично налил ему крепкого чая в подстаканнике.

— Ознакомьтесь, Александр Михайлович.

Василевский долго и внимательно читал доклад Судоплатова и аналитическую записку. Он не перебивал, лишь водил пальцем по строчкам, иногда возвращаясь назад. Наконец, он отложил листы, достал из кармана кителя платок и промокнул лоб.

— Это писал очень въедливый штабист, Лаврентий Павлович, — медленно произнёс Василевский. — И должен признать, он рассуждает не как диверсант, а как стратег. Кто это?

— Баба! — усмехнулся Берия. — Ты не хочешь к себе в Генштаб бабу?

— Благодарю, но откажусь.

— От бабы?

— От ещё одного командира в Генштабе.

— Но будет тут… Сам знаешь, что Хозяин не любит неподготовленные доклады и сомнения. Нам нужно с тобой ему докладывать. Уже завтра, — Берия посмотрел на огромные часы у стены. — Уже сегодня.

Генерал подошёл к огромной карте европейской части СССР, висевшей на стене, и привычно взял указку.

— Посмотрите на конфигурацию фронта. Ржевский выступ висит над Москвой как кинжал. Это гипнотизирует. Мы видим его, Товарищ Сталин видит его. Но посмотрите на юг. Харьков, Донбасс… Если немец ударит здесь, — указка скользнула по направлению к Дону, — то по степям их моторизованные корпуса выйдут к Волге за месяц.

— Вы согласны с выводами нашего аналитика по поводу дезинформации абвера? — уточнил Берия. — Она женщина. И она в тылу у немцев.

— Не мне решать, товарищ нарком, где игра, а где верные сведения.

Василевский тяжело вздохнул.

— Газы — это психологический террор. Если бы они хотели применить химию, они бы не везли баллоны под Ржев, где весенняя распутица и ветра часто дуют в западном направлении, прямо на их же окопы. А вот пропускная способность железных дорог на южном направлении… Я на днях смотрел сводки авиаразведки. На узловых станциях в районе Гомеля и Брянска скопление немецких паровозов увеличено втрое. Они перешивают колею под свой стандарт на юг, а не на восток.

Василевский посмотрел на Берию и Судоплатова.

— Ваша записка, Лаврентий Павлович, ложится на мои собственные опасения. Товарищ Сталин настаивает на упреждающем ударе под Харьковом и концентрации резервов у Москвы. Если мы бросим туда свежие армии, а Гальдер и фон Бок ударят на юге… мы получим катастрофу похуже минской и киевской.

— Что предлагаешь, Александр Михайлович? Панику разводишь мне тут! — прищурился Берия.

Василевский дёрнулся — такое обвинение прозвучало расстрельное — но взял себя в руки.

— Я не смогу полностью отговорить Ставку от переброски части сил под Ржев, — покачал головой Василевский. — Но, основываясь на ваших данных о радиоигре абвера, я завтра же на докладе у Верховного обосную необходимость не вводить в бой стратегические резервы Ставки. Сибирские дивизии и новые танковые корпуса мы оставим во втором эшелоне. И начнём скрытно усиливать Брянский и Юго-Западный фронты противотанковой артиллерией. Если немец ударит на Кавказ, мы встретим его бронебойным огнём, а не голой степью.

— Не понравится Хозяину, что от Москвы придётся отвести часть артиллерии… — сказал Берия, потом усмехнулся. — Ты погляди, шельма, что пишет!

Он взял записку, принесённую Судоплатовым.

— Предварительно укрепить подступы на Сталинград и на Грозненском направлении. Вот курва… стратег… Если так каждая девка будет указывать…

— Вот только, Лаврентий Павлович, а что там сказано из того, чего не может быть?

— Того… где игра, а где и нет… не понять до конца, — Берия устало выдохнул, развалился в своём кресле. — Садись, будем общую линию выдавать. Потом ещё Семёну Будённому позвоню, спросим и его.

— Да, нужно…

— Добро, — кивнул Берия. Он посмотрел на Судоплатова. — Папку «Стрижей» закрыть. Радиоигру поддерживать, пусть думают, что мы заглотили наживку про газы. А твоему… твоей, Павел Анатольевич, объяви благодарность. С занесением. Голова у неё работает правильно. Без паники, по цифрам. Как и должно быть в нашем ведомстве. Но пусть проверят. Через партизан, ещё через кого. Группу ещё одну зашли. Проверить нужно!

Рогачевский район

17 мая 1942 года

— Быстрее, Христа ради, быстрее! — в панике зашипела Волька, метнувшись вглубь избы.

Мы влетели в дом. Казюк тупо сидел на лавке, всё ещё зажимая разбитый нос грязной тряпицей. Но стоило ему услышать страшное слово «полицаи», как хмель с него слетел разом. Он подскочил, словно ошпаренный.

— Чего? Полицаи⁈ Ты чего, дура-баба, раньше не сказала? — его налитые кровью глаза выкатились из орбит. Он затравленно заметался по тесной избе, косясь на меня.

— Прут сюда, наверняка прямо к нашему двору! — крикнула женщина, бросаясь к громоздкому комоду. — Помогай, ирод!

Страх придал Казюку сил. С надсадным скрежетом они вдвоем отволокли тяжеленный дубовый комод от стены, отбросили в сторону заношенный домотканый половик. Я сразу увидел то, что искали — квадратный срез люка в подпол, искусно замаскированный под половицы.

— Знай, хозяйка, что у меня граната. Если что, так взорву. Сами убьемся, но дом твой сожжем… И партизаны знают, у кого мы. Товарищи отомстят, — сказал я.

— Да не пужай ты меня и без того ноги не держать, — приговаривала хозяйка.

Мы с Лизой тем временем рванули на себя скрипучую деревянную кровать, освобождая проход.

Казюк дрожащими пальцами подцепил потайную железную скобу и с натугой потянул вверх. Крышка поддалась с глухим скрипом, из ямы пахнуло затхлым холодом.

— Бегом, бегом, — сипло, сбиваясь с дыхания, забормотал окруженец. Он первым скользнул в чёрный провал, торопливо нащупывая ногами ступени крутой приставной лестницы.

— Давай, — коротко кивнул я, подталкивая Лизу к спуску.

Волька снова прильнула к засиженному мухами окну, едва отодвинув край занавески.

— К калитке подошли… — выдохнула она побелевшими губами. В её голосе бился неподдельный ужас.

— Хозяйка, закрывай нас и встречай гостей! Ни пуха! — воскликнул я и торопливо спустился последним, потянув за собой тяжелую ляду.

Сверху тут же затопали — Вольга суетливо задвигала половик, с натугой толкая обратно на люк кровать и комод.

В схроне царила кромешная, густая тьма. Сразу обдало могильной сыростью. Пахло мокрой землей, терпким духом квашеной капусты и… свежим коровьим навозом.

Внезапно щелкнуло колёсико — Казюк чиркнул зажигалкой. Слабый огонёк вырвал из мрака земляные своды, полки с кринками. Не так и бедно живет Вольга.

— Гаси огонь, — прошипел я.

Огонёк погас. Мы замерли. Повисла вязкая, звенящая в ушах тишина. Секунды растянулись в бесконечность. В подвале отчетливо раздавалось наше прерывистое дыхание. Лиза прижималась ко мне, чтобы, наверное, не прижиматься к Казюку. И это было единственная отрада и приятность во всей ситуации.

В темноте мне не было видно, но почти уверен, что она смотрела мне в глаза, туда, где они должны быть. И я так же. Искра пробежала между нами? А, нет! Это опять чиркнул зажигалкой Казюк, но огонь не высек.

— Я прирежу тебя, тварь, — прошипел я.

Вдруг прямо над головой хлопнула входная дверь избы.

— Ой, гости дорогие, здрасьте, входите-входите! — фальшиво, с надрывом зачастила наверху Волька, стараясь перекричать собственный страх. В ответ раздался грубый говор. Слов пока было не разобрать, но над нами громыхнули кованые сапоги. Несколько пар тяжелых ног шли вразвалочку, по-хозяйски. Доски потолка угрожающе прогнулись и скрипнули. Тонкой струйкой мне на плечо посыпалась сухая земля. Полицаи топтались прямо над нашими головами, в полуметре.

Я превратился в слух. Набатом в висках отдавался только бешеный стук моего собственного сердца. В непроглядной тьме Лиза крепко вцепилась в мое предплечье. Моя же правая рука уже намертво легла на ребристую рукоять ТТ. Если найдут люк — живыми мы не сдадимся.

Наверху с грохотом отодвинули лавки, звякнула посуда. Кто-то с присвистом сплюнул, смачно чиркнул спичкой. Сквозь щели в половицах в подпол потянуло едким, кислым дымом самосадки.

— Давай сюда самогон на стол, хозяйка! — сквозь доски прорвался сиплый, властный голос.

В ответ полилась быстрая, причитающая речь Вольки. Слов было не разобрать, но интонация — виноватая, заискивающая, плакучая.

— Сидеть некогда, лясы точить! — рявкнул другой полицай, злой и нетерпеливый. С силой ударил кулаком по столу. — Давай пойло, какое есть! Не ври баба, мы знаем, что гонишь. Или хочешь, чтоб мы сами сейчас шмон навели и всю хату перевернули⁈

Наверху испуганно загремело стекло. Булькнула жидкость. Волька отдала им заветную бутыль. Лишь бы эти упыри не начали обыск и поскорее убрались со двора. Полицаи, по всей видимости, забрали добычу, тяжело зашуршали амуницией, поднимаясь.

— Ну, бывай, тетка. Смотри у нас, — лениво бросил первый. — Тут спрашивали пра детей, рослых, гадов шастнадцать. Выйдут из леса, сразу к нам кого посылай.

— Спасибо, что уважила власть, — хохотнул другой.

— Усе поняла, хлопцы, прыйдуть дети, вас покличу, — приговаривала хозяйка.

Громко хлопнула дверь избы. Шаги спустились с крыльца и стали удаляться. После повисла спасительная тишина.

Мы сидели во мраке, стараясь даже дышать через раз. Я напряженно вслушивался: скрипнет ли калитка, не надумали ли полицаи вернуться для внезапного обыска? Тишина. Только сухая труха чуть сыпалась с досок над головой.

Снова щелкнуло колесико. Казюк не выдержал тьмы и чиркнул зажигалкой. На секунду неверный язычок пламени выхватил из мрака его лицо. Глаза окруженца были безумными, навыкате, с полопавшимися красными прожилками. Он застыл, глядя перед собой в одну точку, словно там было его спасение.

Казюк погасил спасительный огонек. Нас снова накрыла густая, удушливая тьма.

Время под землей тянулось мучительно долго. Казалось, прошла целая вечность, хотя на самом деле минут десять, от силы пятнадцать. Наконец, прямо над нами раздался глухой шорох: это Волька, надрываясь, оттаскивала комод и кровать, освобождая потайной люк.

В глаза ударил тусклый дневной свет.

— Убрались со двора, слава те Господи, — донесся сверху глухой, дрожащий голос женщины. — Вылазьте.

Не успел я опомниться, как Казюк рванулся к выходу, по-бабьи отпихнув нас с Лизой плечом от скрипучей лестницы. Выскочил наверх, жадно хватая ртом воздух. За ним, держа оружие наготове, поднялись мы.

Волька стояла посреди избы, бледная как мел. Её руки всё еще тряслись, но на уставшем лице уже проступало несказанное облегчение.

— Быстрее, ребятушки, уходите быстрее, пока не вернулись, — заторопилась она, указывая на стол. — Вот, я вам в узел собрала.

На столе лежал скрученный рушник. Внутри угадывались округлые бока яиц, плотный ком творога, торчала тяжелая краюха вчерашнего ржаного хлеба да пара маринованных огурцов. Скудно, но по нынешним временам — целое богатство. Всё, что удалось утаить от полицаев.

— Забирайте и идите лесом, от греха, — выдохнула она.

— Сколько с нас? — спросил я, доставая из кармана пачку оккупационных рейхсмарок. — И мы забираем все же Казюка.

— Что? — удивился он.

Но мой кулак уже летел ему в скулу. Туша откормленного быка-осеменителя рухнула.