Глава 6

Рогачевский район

17 мая 1942 года

Утром меня разбудил жесткий толчок в плечо. Лиза уже стояла на ногах, хмурая и собранная:

— Поднимайся. Время.

— А ты в боевой обстановке другая, — сказал я, протирая руками заспанные глаза.

— Разговорчики! — сказала она, но как мне показалось в некоторой игривой манере.

Показалось…

Парни засуетились, собирая вещи. Гром носился между нами, беззвучно повизгивая, путался под ногами, радуясь утру. Лиза, переплетая отсыревшую косу, посмотрела на меня долгим, серьезным взглядом:

— Пора переодеваться в гражданское. До деревни, как Максимка по карте прикинул, часа четыре хода лесом. Я пойду к ручью, обмоюсь, переоденусь… Ты со мной? Надо привести себя в подобающий вид.

— Помыться? С тобой? — спросил я.

Она остановилась, только сейчас поняла, как это двусмысленно звучит.

— Лицо и руки… — сказала она, а я только пожал плечами.

Мы достали из вещмешков заранее заготовленную еще в лагере «легенду»: для Лизы — затертое ситцевое платье и шерстяной платок, для меня — поношенный крестьянский пиджак и залатанные брюки. Гром радостно сунулся было следом, когда мы пошли к воде, но я резко остановился и жестко скомандовал:

— Сидеть! Сторожить!

Пёс замер, непонимающе посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Мартына и Максимку. И — вот ведь умная животина — понял с полуслова. Послушно опустил зад на мох, навострил уши и сделал такую серьезную, деловую морду, что я невольно усмехнулся.

Мы с Лизой спустились в низину, к журчащей воде.

— И куда нам теперь с этим псом в разведку соваться? — негромко, но с напряжением спросила Лиза, оглядываясь. — Его же с собой не потащишь. Спалит нас в два счета. Будет только мешать.

— Согласен, — кивнул я, оглядывая берег. — Но и бросать его здесь нельзя. Пропадёт от голодухи, или на патруль нарвется — пристрелят за просто так. Предлагаю взять до опушки. Там, в деревне, найдем надежный двор, привяжем или закроем в сарае у своих. А на обратном пути заберём. Он уже показал, на что способен. От кабана спас, глядишь, и дальше пользу принесет.

Лиза тяжело вздохнула, понимая мою правоту, и спорить не стала.

Мы разошлись в разные стороны. Лиза ушла по руслу дальше, за густую, непроницаемую стену молодых ольховых кустов, где её никто не мог заметить.

Я хотел еще сказать шутку про то, что настоящим боевым товарищам нечего скрывать друг о друге, но понял, что буду выглядеть, как тот Тимох. Да и почти боевая обстановка.

Я остался на каменистом берегу. Зубы стучали от утреннего холода. Я торопливо скинул вставшую колом гимнастёрку, стянул тяжелые, насквозь пропитанные болотной жижей штаны и шагнул в воду. Ледяной, обжигающий ручей мгновенно перехватил дыхание, смывая с кожи въевшуюся грязь и пот.

Стоял по пояс в стремнине, остервенело растирая грудь и плечи онемевшими ладонями, сдирая с кожи въевшуюся болотную тину и запах гнили. Ледяная ключевая вода сбивала дыхание, сводила икры, но её журчание, перекатывающееся через гладкие валуны, удивительным образом успокаивало натянутые нервы.

Машинально огляделся. Лиза обосновалась метрах в тридцати ниже по течению. Листва в мае еще не успела набрать густоту, и сквозь переплетение ветвей виднелся её силуэт. Она думала, что надёжно скрыта от посторонних глаз, и торопливо раздевалась. Стянула тяжелую, промокшую гимнастёрку, затем грубые армейские штаны, оставшись в одном исподнем. Мужском, никаких там трусов.

Я замер, боясь пошевелиться, чтобы плеск воды не выдал меня. Я не хотел подглядывать — на войне такие вещи пресекались жестко, — но взгляд сам прикипел к ней. Нельзя? Но меня вели гормоны. И мне даже казалось, что она специально далеко не ушла. Сама виновата?

Нагая она была прекрасна! Весеннее, бледное солнце скользнуло по изгибам её стройного, подтянутого тела, по рассыпавшимся по спине тяжелым мокрым волосам. В ней не было ничего от того сурового, колючего командира, к которому мы привыкли. Только редкая, хрупкая, пронзительно живая естественная красота. От этого контраста грязи, крови, постоянной смерти вокруг — и этого теплого живого тела перехватило дух.

И вдруг Лиза, словно кожей почувствовав чужой взгляд, резко обернулась, прикрывая грудь руками. Наши взгляды скрестились сквозь ветви всего на долю секунды.

Меня словно ошпарило кипятком. От стыда и внезапно нахлынувшего, неуместного сейчас жара я резко шагнул вперед, прямо на глубину, и с головой ушел в ледяной поток, чтобы сбить это дикое наваждение. Мальчишка… я дал ему волю. Так я свой поступок хотел оправдать.

Холод ударил по вискам, вышиб остатки воздуха из легких, но моментально прочистил мозги. Когда я, отфыркиваясь, вынырнул на поверхность, на берегу Лизы уже не было. Только тревожно покачивались тонкие ветки ольхи.

Выбравшись на каменистый берег, я насухо растерся жесткой портянкой, стуча зубами от бьющего озноба. Влажную, грязную гимнастёрку и галифе туго скрутил и сунул в вещмешок. Натянул гражданское.

Лиза ждала меня у тропы. На ней было простое, выцветшее ситцевое платье, на плечи накинут темный шерстяной платок. Мокрая коса тяжело переброшена на грудь. Выглядела она сейчас как обычная деревенская девчонка, если бы не глаза. Она смотрела на меня исподлобья, сердито, с затаенным вызовом, но не проронила ни слова. Мы лишь тяжело переглянулись — и она резко отвернулась, первой шагнув в сторону опушки. Я молча двинулся следом.

Сборы были короткими. Перекинули через плечо сумки, перебросились парой фраз, и двинулись. Четыре часа пути, лесом, в обход открытых мест. В основном молчали. Только сапоги чавкали по сырому мху да изредка перекликались птицы. Гром бежал строго рядом со мной, то и дело поглядывая на меня и как бы спрашивая, все ли правильно он делает.

Подходили мы с предельной осторожностью. Парней решили оставить в лесу, примерно в пятнадцати минутах ходьбы от околицы. Место для лежки выбрали надежное — густой, почти непролазный еловый молодняк, плотной стеной скрывавший их от любых случайных глаз. Приказали сидеть тихо и ждать, пока мы с Лизой сходим на разведку.

Пес, умная псина, сразу почуяв, что его с собой не берут, только тяжело, по-человечьи вздохнул и послушно лег мордой на лапы рядом с Максимкой. Лиза была абсолютно права: заявляться в оккупированную деревню с крупной собакой — верный способ привлечь беду. В селах собаки нынче стали редкостью, немцы да полицаи их первыми перебили, чтобы по ночам не брехали на патрули.

Двинулись вдвоем. Вскоре темный лес начал редеть, сменяясь кустарником. К крайним избам мы подошли со стороны давно заброшенного, покосившегося гумна. В нос тут же ударил тяжелый, тягучий запах застарелой печной гари, прелой прошлогодней соломы и какой-то неистребимой сырости.

Перед нами, как на ладони, раскинулась улица. Почерневшие от времени и дождей соломенные крыши изб, густо заросшие высокой крапивой и лебедой дворы, брошенные, так и не распаханные по весне огороды. Лишь над парой кирпичных труб сиротливо вились редкие, едва заметные сизые дымки. Вокруг стояла гнетущая, мертвая тишина. Смотрели на дорогу слепые, крест-накрест заклеенные бумагой или забитые досками окна. Глубокая колея размытой весенней распутицей дороги давно заросла травой. Сорок второй год. Оккупация вытянула из этой земли все соки, выпила саму жизнь.

Мы с Лизой молча переглянулись. Синхронным движением проверили оружие — пистолеты надежно сидели за пазухой, готовые к мгновенному бою. Стараясь держаться ровно, без суеты, вышли из-за гумна и шагнули на тропу.

Я шел первым, цепко сканируя взглядом каждый двор и подворотню, Лиза двигалась чуть позади, грамотно страхуя спину. Деревня казалась абсолютно вымершей. Такая вязкая, настороженная тишина бывает лишь там, где люди разучились громко говорить и привыкли бояться собственного дыхания. Где при каждом скрипе половицы цепенеют, ожидая стука прикладов в дверь.

— Не нравится мне здесь, — одними губами процедила Лиза, скользя взглядом по крышам.

— Мне тоже, — так же тихо отозвался я. — Глаза в оба.

Миновали три пустых двора. Плетни повалены на дрова, ворота распахнуты настежь. Жизнь тут давно вжалась в землю, ушла в глухое подполье — и в переносном, и в самом прямом смысле.

Остановились у четвертой хаты. Во дворе, прямо среди густых зарослей лебеды, копошилась сгорбленная старуха, повязанная темным, выцветшим платком. Ржавым серпом она методично срезала жесткие стебли сорной травы — видимо, на варево. Услышав шаги, подняла голову. Взглянула на нас равнодушно, без тени страха или удивления, тусклыми, совершенно пустыми глазами. Свои? Чужие? Полицаи? Ей, кажется, было уже всё равно. Опустила голову и продолжила резать траву.

Вдруг скрипнула дверь сеней. Из-за угла показалась женщина лет сорока. Лицо серое, изможденное, на плечах линялая, застиранная кофта, поверх старой юбки повязан латаный передник. В руках она несла надбитое ведро с водой. Заметив чужаков, женщина резко остановилась. Ведро со стуком опустилось на землю, расплескав воду. Ее пальцы судорожно вцепились в края передника. Замерла.

— Вам чего надо? — спросила она негромко, но с явной, колючей враждебностью. В этом вопросе читалась глухая ненависть ко всем незваным гостям — чужакам здесь давно не радовались.

— Нам бы съестного раздобыть, хозяйка, — стараясь говорить мягко, сказал я. — В дорогу. Мы мимо шли.

— Нету ничего! — резко отрезала она, делая шаг назад, ближе к спасительной двери. — Сами лебедой давимся, с голоду пухнем. Идите своей дорогой. До вас приходили, подчистую всё выгребли…

Мы с Лизой переглянулись. Пора было бросать козырь. Я сделал полшага вперед и максимально понизил голос:

— Нам дед Макар наказывал именно сюда зайти. Проведать вас.

Слова сработали. Женщина застыла. В глазах мелькнул испуг, затем зрачки сузились, изучая нас уже совершенно иначе. Старуха, секунду назад казавшаяся полумертвой, вдруг разогнула спину. Бросила серп и с острым, неожиданно ясным интересом уставилась на нас.

Женщина, торопливо перебирая ногами, подошла вплотную к плетню.

— Откуда вы деда знать можете? — выдохнула она почти беззвучно. — Лесные вы, что ли? Эти… партизаны?

Мы с Лизой одновременно, едва заметно кивнули. Взгляд крестьянки метнулся по сторонам. Страх никуда не делся, но теперь в нем появилась выстраданная практичность голодного времени.

— А что дать можете? В обмен на харчи? — так же воровато оглядываясь, спросила она. — Вы не подумайте, но уже были у меня ваши, забрали скотину. Прыйшли палицаи, забрали сабе. А меня детки, унуки.

Тем временем старуха, тяжело опираясь на суковатую клюку, уже шаркала в нашу сторону.

— Оккупационные марки есть, — тихо сказал я, доставая из кармана сложенные бумажки с имперскими орлами.

Женщина недовольно и брезгливо скривила обветренные губы.

— Да на кой ляд мне ваши марки? Бумажки эти пустые. Ничего на них путного не купишь. У нас за них и горсти муки не выменяешь, свои же засмеют. Это в город идти нужно. А куда я? А кому дать, так истратит, да сбрешет, что все дорого.

Но тут из-за спины женщины решительно выдвинулась старуха. Она тяжело дышала, но голос её прозвучал неожиданно твердо, с властной хрипотцой:

— Волька, цыц. Бери, что дают, — требовательно велела бабка, глухо стукнув палкой по утоптанной земле двора. — Слышь, бери, кому говорю! Амелька мне давеча сказывал, они с дочкой на неделе в Лебедевку собираются, на большой базар. Там те германские марки барышникам на керосин обменяют. Аль спички купят, соли достанут. Марки — они у немца тоже деньги. Всё одно в ходу, коль власть такая. Беры.

— Да какие ж это деньги, мати? — отчаянно возмутилась Волька. — Ими разве что печь поутру растапливать!

— А топить найдем чем, — жестко, без эмоций отрезала старуха. — Керосин нужон до зареза. И соли ни крохи нету. Бери, кажу тебе.

Женщина тяжело, надрывно вздохнула, вытерла грязные руки о заношенный передник. Покивала своим мыслям.

— Ладно, — сдалась она. — Есть у нас с десяток яиц да творог. Картошку старую, считай, всю на самогон извели, остатки мелкие, то только самим на еду. Самогон на бумажки ваши не отдам.

— Он нам и даром не нужен, — сухо вставила Лиза, не сводя глаз с улицы. — Только съестное.

— А хлеб? — спросил я, уловив со двора тонкий запах кислого теста.

— Только что испекла, из печи достала, — Волька снова тоскливо вздохнула. — Только если вам ковригу отдам, сами-то что жрать будем?

— Поставишь ещё опару, — непререкаемо заявила старуха. — Со вчерашнего кусок должен остаться. Давай, продавай лесным.

Волька хотела было огрызнуться, но вдруг осеклась. Тревожный, затравленный взгляд метнулся к темным окнам избы.

— Да этот ирод уже всё сожрал… — едва слышно пробормотала она и тут же прикусила губу, словно сболтнула лишнее.

Я мгновенно подобрался. Рука сама скользнула под куртку, к рукояти ТТ. Скосив глаза на окно, я уловил за мутным, засиженным мухами стеклом смутное движение. Кто-то осторожно отодвинул занавеску. Мелькнуло лицо — мужское, заросшее густой щетиной, блеснули белки глаз, обозначились широкие плечи в грязной исподней рубахе. И тут же тень отшатнулась вглубь избы. Я сразу, наметанным глазом определил: мужик. Крепкий. Откуда в этой выморочной деревне, где остались только бабы да старики, взялся здоровый мужик призывного возраста?

— А там у вас кто прячется? — недобро прищурившись, спросил я, кивнув на темное окно.

Женщина обреченно вздохнула, заломила на груди руки, замотала головой. Мол, не спрашивай, идите с Богом.

— И всё же? — настойчиво повторил я.

— Казюк это… — нехотя, со злостью и какой-то бабьей безнадегой выдавила она. — Прицепился к нашему двору, как клещ. Сидит целыми днями на печи, в окошко лупает да самогонку глушит. Никакого толку от него в хозяйстве. Сил моих уже нет никаких это ярмо тянуть.

Мы с Лизой обменялись быстрыми, понимающими взглядами.

— А чей будет этот ваш… клещ Казюк? — спросил я, не сводя жесткого взгляда с окна.

— Да откуда ж я знаю! — в сердцах махнула Волька рукой. — Приблудился с лесу ещё прошлой осенью, как фронт откатился. Сказал, что из окружения вышел, что сам из-под самого Могилёва родом. А своих, мол, не нашёл, фронт далеко, так у меня и застрял примаком. Говорит, военный он командир. Военный, а дела мужицкого ни на грош не делает! Дров не наколет. Только жрёт да пьёт. Скажешь ему слово поперек, так он кулаком по столу: «Я за вас, мол, кровь проливал!». А мы сами тут с матерью с голоду пухнем.

Явно же недоговаривала баба. Была у нее симпатия к мужику. Но, возможно, поссорились.

— Окруженец, значит? Дезертир? — холодно уточнила Лиза. — И партизаны знают о нем?

— Он самый, — кивнула женщина, утирая набежавшую слезу. — Все… забирайте. Боле не стану платить за тое, что яго не трогають. Был бы со мной… Бабам деревенским только в подол смотрит, за юбки щупает, а жрёт за троих. Вы бы его… — она вдруг осеклась, испуганно глянула на мою кобуру под пиджаком, побледнела. — Нет, не надо, сами как-нибудь разберёмся. Греха не берите.

— Не бойтесь, хозяйка, — ровным, ледяным тоном сказал я. — Всё будет в порядке. Но поговорить с вашим постояльцем надо обязательно. Провести с ним, так сказать, разъяснительную работу. А ну, пропустите-ка.

Я решительно толкнул скрипучую калитку и шагнул во двор.

— Ой, не надо, миленький, не надо! — отчаянно запричитала Волька, кидаясь следом и хватая меня за рукав. — Он же потом звереет с перепою! Он лютый будет, он нас со свету сживет, когда вы уйдете!.. И вообще забудьте все, что казала. Люб он мне. Все… исправится.

Она осеклась, так и не договорив. В покрасневших глазах плескался самый настоящий, животный страх. Неужто этот трусливый боров с перепою еще и руки на баб распускает? И одновременно она его любит? Вот уж права народная мудрость, что любовь зла, полюбишь и козла.

— Не бойтесь, — твердо, с нажимом сказал я. — Всё будет хорошо.

Я мягко, но непреклонно высвободил свой рукав из ее цепких пальцев и шагнул к крыльцу. За спиной услышал, как Волька тяжело, обреченно вздохнула, а бабка снова запричитала, глухо стукая клюкой. Лиза бесшумно скользнула следом.

— Я один зайду, — бросил я ей через плечо. — Сам разберусь.

— Тут постою, — коротко кивнула она, поправляя выбившуюся из-под платка прядь. В руке ее уже тускло блеснул сталью пистолет. — Подстрахую улицу, если что.

Я рванул на себя тяжелую дверь и перешагнул высокий порог. В нос тут же ударил спертый, густой дух непроветриваемой избы: пахло кислым тестом, мышами, застарелым перегаром и куриным пометом. В полумраке, на широкой русской печи, укрывшись чужим рваным тулупом, лежал мужик. Здоровенный, плечистый. Лицо помятое, одутловатое от долгого пьянства, заросшее грязной щетиной. Глаза мутные со сна, но посмотрели цепко, с подозрением.

Он тяжело приподнялся на локтях, глянул на меня исподлобья.

— Кто такой? — хрипло, набычившись, спросил он.

— Это ты кто такой? — нехорошо усмехнулся я, делая шаг в комнату и не убирая руку от кобуры.

Мужик замялся, сбрасывая тулуп.

— Петром меня величать, — сказал он уже более настороженно, оценивая мою выправку. — Угомонись, парень, свои.

— Казюк тебе больше подходит. Звание какое? — сухо бросил я.

— Тебе-то на что? — снова огрызнулся он, тяжело спускаясь с печи на пол, но вдруг приосанился и с пьяной гордостью добавил: — Я старший сержант. Командир отделения. Орден имею, между прочим!

Но под моим ледяным взглядом он вдруг резко замолчал. Глаза его забегали по сторонам.

— Свои так не сидят, — процедил я, с презрением оглядывая его грязную исподнюю рубаху. — По чужим хатам, за бабьими юбками не прячутся. Что ж ты, командир, у этих несчастных баб на шее уселся? Последний кусок у них изо рта рвешь, пока другие воюют?

— А я свое уж отвоевал! — зло буркнул он. — Хватит с меня. Насмотрелся я этой бойни по самое горло. Проваливай, хлопец, подобру-поздорову, не трожь меня. А то, не ровен час, самому не поздоровится!

— И как тебе только не стыдно, — я шагнул еще ближе, глядя ему прямо в бегающие глаза. — Ты — солдат Красной Армии. Командир. Орденоносец. А теперь во что превратился? В ничтожество. В труса. Отсиживаешься, как крыса в подполе, пока товарищи гибнут. Совесть по ночам не грызет?

— А не грызет! И не трус я! — взвился он, багровея и сжимая кулаки. — Я… я из котла выходил, всех своих потерял! Никого не предал! Никого не сдал!

— А в партизаны почему не пошел? — припечатал я. — Ты присягу давал Родину защищать. В лесу полно окруженцев. И они воюют. А ты бабу объедаешь да труса празднуешь. За бабьи юбки спрятался.

— Заткнись, щенок! — истошно заорал он и вдруг резко, по-медвежьи, бросился на меня.

Я ждал именно этого. Легко ушел с линии атаки, пропуская мимо себя его тяжелую, неповоротливую тушу, и со всей силы, с разворота корпуса, врезал ему в челюсть. Коротко, жестко, от плеча. Голова Казюка мотнулась, он тяжело пошатнулся, но на ногах устоял. Здоровый, черт.

Я не дал ему опомниться. Добавил еще раз. Снизу в бороду. И с левой прямо в нос. Он громко выматерился, схватился за лицо, зажимая нос, сквозь пальцы хлынула кровь.

— Еще добавить? — холодно спросил я, занося кулак для контрольного удара.

— Хватит… — прохрипел он, испуганно отшатываясь к печи и вытирая кровь рукавом. — Хватит.

— Слушай сюда, ничтожество, — я брезгливо опустил руку. — Жалкое ты подобие солдата. Сиди здесь, на своей печи, недолго тебе сидеть осталось… Но если я только узнаю, что ты хоть пальцем тронул этих женщин или кого из местных… А я вернусь через пару дней и проверю, можешь не сомневаться. И тогда разговор будет совсем другой. В расход пущу, без трибунала. Понял меня?

Он затравленно молчал, отводя глаза в пол.

— Я спросил: понял⁈ — рявкнул я.

— Понял… — едва слышно выдавил он.

— Смотри у меня.

Я резко развернулся и вышел в сени. В голове уже зрел план: как вернемся к своим, обязательно доложу о нем командиру. Пусть наши разбираются. С собой его тащить сейчас резону нет. А вот партизаны придут, мобилизуют силой, сделают еще пару физических внушений. Заставят воевать — отлично, смоет позор кровью. А если упрется рогом — шлепнут в ближайшем овраге по законам военного времени. Не жалко. Лишь бы баб не терроризировал.

Вышел во двор.

Лиза стояла у крыльца. По ее мрачному, удовлетворенному взгляду я понял, что она слышала каждое слово.

Волька замерла у плетня, вжав голову в плечи. Она смотрела на меня со смесью ужаса и робкой, отчаянной надежды.

— Всё, хозяйка, — выдохнул я, поправляя пиджак. — Не будет он вас больше трогать. А в скором времени и вовсе исчезнет, забудете, как звать. Так что там с едой? Меняемся?

Она вдруг суетливо, с облегчением закивала:

— Сейчас, сейчас, ребятушки! Ой, спасибо… Сейчас всё вынесу, погодите!

— Расстрелять, — прошипела Лиза.

— Не нужно… Пока не нужно. Нужно командиру рассказать. И ты понимаешь, что это такое дело, что весь отряд замешан. За него же брали с баб своего рода налог. Рассориться со всеми? Пусть командир такие решения принимает.

В этот самый миг со стороны соседских дворов взметнулась пыль. Из-за угла выскочила босоногая девчонка лет десяти. Перепуганная, она подлетела к забору:

— Тёть Воля! Бабушка! Там с тракта полицаи едут! На подводах!

Женщина в ужасе охнула, закрыв рот руками:

— Матерь Божья… Бегом! Домой! Прятаться!

— Твою дивизию… еще этого не хватало, — сказал я.