Рогачевский район

16 мая 1942 года

Тягучее, липкое напряжение повисло в воздухе. Все разом замерли, словно вросли в землю. Каждый из нас ясно слышал этот отрывистый, хриплый лай. Собака рыскала где-то там, в серой лесной хмари. Далеко. На слух — метрах в трёхстах, не меньше. Лай то прорывался сквозь густые ельники, то затихал, глох в сырых оврагах. Но эта внезапная тишина ничего не значила. Мы знали: смерть умеет ходить тихо.

Такова уж природа человеческая, что первым делом веришь в худшее.

— Немецкие? — одними побледневшими губами беззвучно спросил Мартын. Его пальцы так сильно вцепились в потертое цевье автомата, что костяшки побелели. В расширенных зрачках плескался дикий страх.

— Не похоже, — глухо отозвался я, вслушиваясь в лес. — Если бы шла настоящая облава, или егеря выслеживали квадрат, собака была бы не одна. Лаяла бы свора. Да и немцы уже сами лаяли.

Пошутил между делом, но шутка удалась. Многие в отряде хотя бы улыбнулись.

— А если ищейка на поводке? — процедила Лиза, не отрывая колючего взгляда от чащи. — Если за нами по пятам идут фельджандармы — нам всем конец.

Алесь лишь мрачно выругался сквозь зубы и зло сплюнул в прелую хвою под ноги, привычным движением проверяя затвор винтовки.

Я резко обернулся к Максимке:

— Давай смотри карту. Смотри, где ближайший водоём. Нам нужно сбить след.

Парнишка судорожно потянулся к карману, развернул карту трясущимися руками. В этот миг лай ударил снова — резче, злее. Ближе.

— Вот тут! — Максимка ткнул грязным ногтем в бумагу, его голос дрогнул от смеси облегчения и растущей паники. — Триста метров. Там болото. Сможем залечь.

И, даже не дожидаясь нашего кивка, он закинул оружие за спину и ломанулся в указанную сторону.

— Уходим, — коротко велела Лиза.

Мы сорвались с места. Двигались быстро, но стелились низко, по-звериному. Перебежками, от толстого ствола к стволу. Максимка вёл, мы с Лизой держали его спину, Мартын и тяжелый Алесь замыкали. Никаких разговоров. Только сбитое дыхание, стук собственной крови в ушах да редкий, предательский хруст сушняка под обмотанными тряпками сапогами. Группа работала как единый, туго взведенный механизм.

Меня на ходу жгла неотвязная мысль: а что, если это и впрямь регулярные части? Что, если немцы уже прочесывают этот лес так близко от расположения нашего лагеря? Логика и опыт подсказывали, что вряд ли они сунутся в такую глухомань наугад, но на войне лучше трижды перебдеть. Вода — наш единственный шанс оборвать эту ниточку. Успеем или нет?

Лай то накатывал, то стихал. Псина кружила метрах в двухстах. Скорее всего, брала наш след с земли — пока еще хаотично, рывками, путаясь в запахах сырого леса. Но рисковать нельзя. Одна оплошность — и немцы вырежут всю группу. А после наверняка выйдет на главный лагерь.

Болото вынырнуло из-за плотной стены деревьев так неожиданно, что Максимка влетел в него по щиколотки. Свинцовая серая гладь, поросшие жесткой осокой кочки, редкие, скрюченные чахлые берёзки. В нос мгновенно ударил тяжелый, густой запах метана, застоявшейся тины и гнилой листвы. Вода стоячая, тёмная, покрытая ржавой маслянистой пленкой. К счастью, это была не бездонная трясина, а так вязкая топь по колено, максимум по пояс. Место гнусное, но для нашего дела сейчас лучшее.

Максимка на ходу выломал толстую сухую ветку, потыкал ею в ржавую жижу перед собой, проверяя дно. Убедился, что сразу не провалится.

— Сюда, — хрипло выдохнул он, оборачиваясь. — Там, за кочками, поглубже будет.

Я быстро окинул взглядом болото, прикидывая диспозицию. Запасы, вещмешки, тяжелое оружие — всё это тащить в воду было чистым самоубийством. Патроны отсыреют и стволы превратятся в бесполезные дубины. Сухари расползутся в клейстер, сало раскиснет, драгоценная соль растворится. Всё, что мы перли на себе с таким горбом, пропадет зазря. Но и следы обрубать надо немедленно.

— Стой! Разряжаем оружие! — жестко скомандовал я, перехватывая Лизу. — Диски, обоймы, россыпь — всё в мешки. Горловины затягивать насмерть, чтоб ни капли не прошло. Сами мешки — вон на ту высокую кочку, под корни. Быстро! Присыпать лапником и прелой листвой, чтоб не видать было. Пошли!

Мы засуетились. Алесь и Мартын торопливо скинули сидоры, принялись лихорадочно выщелкивать диски из автоматов и выгребать обоймы из подсумков, пряча всё в брезентовые вещмешки. Пальцы скользили по холодному оружейному металлу.

У молодого Максимки и Мартына руки ходили ходуном от паники. Лиза и Алесь, напротив, делали всё скупо, уверенно, на мышечной памяти. Мартын же нервничал так, что у него из непослушных пальцев то и дело что-то сыпалось в прелый мох.

— Спокойнее, — я тяжело опустил ладонь ему на плечо, заставляя притормозить. — Не суетись. Мы успеем.

Лес молчал. Собаки уже слышно не было. Возможно, отстала или потеряла след на сухой хвое. А может, это вообще не по нашу душу. И вдруг снова раздался короткий лай. Совсем недалеко.

— В воду, — глухо скомандовала Лиза. — Идём, не отставать.

Я шагнул в болото первым. Ледяная жижа тут же плотно сжала ноги, с противным хлюпаньем заливаясь через голенища сапог. Сразу резко пахнуло сероводородом. Сначала погрузился по колено, потом резко ухнул по самый пояс. Дно было вязкое, засасывающее. Я оглянулся: Мартын и Максимка, бледные, дрожащие, шли следом. Лиза двигалась рядом, стараясь не шуметь, Алесь замыкал, подстраховывая остальных у скользких топляков.

— Ложись, — хрипнул я, поняв, что дальше идти некуда — дно уходило из-под ног, а торчать на чистой воде было слишком заметно. — Пригибаемся.

Мы присели, утопая в ржавой жиже. И тут собачий лай ударил снова. Совсем близко.

Так мы и замерли в трясине, перемазанные вонючей грязью с головы до ног. Вода была стылая, пробирающая до самых костей. Я чувствовал, как эта ледяная каша булькает за воротником, как мгновенно тяжелеет намокшая гимнастёрка, прилипая к телу, как холод стальными клещами сжимает ребра.

Собака взлаяла уже где-то на самом берегу.

— Если немецкая овчарка — враз учует, — в животном ужасе, стуча зубами, шепнул Мартын.

— Заткнись, — одёрнул его Алесь. — И не дыши так громко, пар идёт.

Треск сучьев на берегу. И, не сговариваясь, не дожидаясь команды, мы все разом ушли под воду.

Я набрал в грудь побольше воздуха и погрузился в болото с головой. Густая, торфяная вода мгновенно забила уши, ослепила. Все звуки внешнего мира оборвались. В давящей тишине слышалось только, как гулко колотится в висках собственная кровь. В этот самый миг прямо над нами, по берегу, мог идти немецкий патруль с автоматами наперевес. Егерь мог разглядывать наши свежие следы на мху, или собака уже тянула нос к воде. Ничего не происходило, но ожидание пули в спину сводило с ума.

Легкие начало жечь. Я понимал: в любой момент кто-то из нас может не выдержать. Кто-то запаникует, захлебнется или просто, когда кончится кислород, с шумом вынырнет на поверхность.

Сцепив зубы, я осторожно, по миллиметру, приподнялся из воды так, чтобы на воздухе оказались только глаза и нос. Моя перемазанная тиной и ряской голова в глухой тени камышей сейчас наверняка ничем не отличалась от десятков таких же болотных кочек. Краем слезящегося глаза я заметил, как рядом беззвучно всплывают Алесь, Мартын, Максимка и Лиза. Воздух у всех был на пределе. К счастью, никто не сорвался. Молодцы.

И тут в двух шагах раздался отчетливый плеск. Кто-то тяжело ступил в воду. Мы снова мгновенно ушли в болото.

Еще какие-то бесконечные секунды под водой. Когда терпеть стало физически невыносимо, а перед глазами поплыли красные круги, я вынырнул, судорожно хватая ртом спасительный воздух. Из воды тут же показались остальные.

Тишина. Не слыхать гортанной немецкой речи, лязга затворов.

И тут из густых камышей прямо на нас вынырнула… собака.

— Ешкин корень! — воскликнула Лиза.

А она еще и ругаться умеет.

Большая, лохматая, нелепого рыже-белого окраса. Шерсть у неё свалялась в плотную броню, висела грязными серо-бурыми клочьями, густо увешанными репьями. Уши лохматые, потешно висячие. Глаза светлые, на удивление спокойные и умные. Никакая это была не ищейка. Обычная деревенская дворняга. Наверное, даже красивая, если б её отмыть да вычесать колтуны. Правда, худющая до жалости — ребра стиральной доской торчат из-под грязной шкуры. Зато взгляд живой, цепкий.

Она остановилась у самой кромки воды, принюхалась и уставилась на нас, смешно склонив лохматую голову набок. Смотрела так внимательно и осознанно, будто русским языком спрашивала: «И чего это вы, придурки, в такой холод в болоте сидите?»

— Твою ж мать… — с чувством выдохнул Алесь, сплевывая горькую тину и тяжело поднимаясь на ноги.

— Своя… не немецкая, — с надрывом, болезненно кривя губы, выдохнул Мартын. Голос его предательски дрогнул и сорвался на сип.

Максимка закрыл глаза, шумно втянул носом воздух и осел прямо в воду. Плечи парнишки мелко, часто подрагивали: то ли от пробирающего до костей холода, то ли от истерического нервного отходняка.

Лиза яростно зашипела, с трудом выдирая ноги из засасывающего ила:

— Какого ляда? Из-за какой-то бродячей шавки мы по уши в топь залезли! Как черти измазались! Оружие разряжали, время потеряли…

Дворняга совершенно не понимала направленного на нее возмущения. Она как-то виновато, по-человечески переступила с лапы на лапу, склонила лохматую голову и, глядя прямо на меня, вдруг тихонечко, извиняюще тявкнула. А затем робко вильнула опущенным хвостом.

Напряжение, державшее нас за горло последние полчаса, лопнуло. Я не выдержал и расхохотался. Следом хрипло, утирая грязное лицо рукавом, засмеялся Мартын. Басовито заходился от смеха Алесь. И даже суровая Лиза, безуспешно пытавшаяся сохранить командирское лицо, сдалась и вымученно улыбнулась.

Мы начали тяжело выбираться на твердый берег. Собака тут же оживилась и весело закрутилась под ногами, пока мы, стуча зубами от холода, раскапывали под корнями дерева свои вещмешки и собирали оружие.

— Ну ты и жук, дружище, — сказал я псу, щелкая затвором. — Задал ты нам шороху. Прямо в трясину загнал.

Собака виновато скосила светлые глаза, будто всё понимая: мол, я-то что, я просто мимо бежал, вы сами в лужу прыгнули. Затем снова коротко гавкнула и замахала хвостом-метелкой.

Теперь нам предстояло самое скверное: продолжать путь насквозь мокрыми, тяжелыми и вонючими. Ветер уже начинал безжалостно выстуживать мокрую одежду. Мы торопливо, трясущимися руками выжимали подолы одежды, стягивали сапоги, выливая из них ржавую воду и выкручивая потемневшие портянки. Грязь намертво въелась в сукно, размазывалась по рукам и лицам. Пёс не отходил ни на шаг, внимательно наблюдая за нашими сборами.

— Ну и что нам теперь с этим чудом делать? — спросил я, наматывая влажную портянку на ледяную ногу.

Услышав мой голос, пёс тут же подошел ближе.

— Голодный он как волк, — вздохнул я и потянулся к своему сидору.

Запас харчей у нас был ничтожный, на вес золота, но я всё же отломил от драгоценного ржаного сухаря небольшой кусок и протянул на открытой ладони. Пёс взял угощение на удивление деликатно, жадно прохрустел и глотнул, а после благодарно, теплым шершавым языком лизнул мою руку.

— Ты зачем прикармливаешь? — недовольно, лязгая зубами от озноба, одернула меня Лиза. Она остервенело выжимала воду из косы. — Совсем рехнулся? У самих пайка крохи. И она же теперь не отвяжется! К чему нам в разведке собака? Лишний шум, скулеж, да и егеря по следам быстрее вычислят.

— Еду завтра в деревне раздобудем, не помрем. Да и жалко же животину, — ответил я, опустив ладонь на жесткую, свалявшуюся холку. Пёс замер, явно наслаждаясь давно забытой человеческой лаской. — Живая же душа. И поглядите, морда какая умная.

— Откуда он тут вообще взялся, в такой глухомани? — нахмурился Мартын.

— Деревенский поди. Хозяев убили, или деревню сожгли, вот и мыкается, — глухо протянул Алесь, проверяя ход затвора. — Каратели же первым делом по дворам идут, всех цепных собак бьют, чтоб не брехали по ночам и партизан не предупреждали. Уцелел как-то, бедолага.

— Значит, наш пёс. Советский, — усмехнулся я, почесывая кобеля за ухом. — Своих не выдаст.

— Откуда тебе знать? — отрезала Лиза. — Это неоправданный риск. Залает на патруль — всех положат.

— А я вижу, что пёс битый, жизнь знает. И хозяин у него видать был толковый. Ну-ка, проверим… — Я выпрямился и строго посмотрел на собаку. — Лежать!

Пёс замер, недоверчиво моргнул, словно не веря ушам.

— Лежать! — жестче, с командирской ноткой повторил я.

Пёс тут же послушно плюхнулся брюхом в холодный мох. Я победно оглянулся на ребят. Мартын с Максимкой неуверенно заулыбались, отвлекаясь от холода. Алесь тяжело, понимающе вздохнул. Лиза лишь сильнее свела брови к переносице.

— Дай лапу, — негромко велел я.

Пёс послушно поднял грязную переднюю лапу и вложил мне в ладонь.

— Вот видите, — тихо сказал я, глядя в умные собачьи глаза. — Дрессированный. Науку помнит.

— Это ничего не меняет, — упрямо гнула свое Лиза. — Зверь есть зверь. В лесу малейший звук — это смерть.

Я посмотрел на пса и велел:

— Голос подавать нельзя. Понял? Тихо надо.

Пёс перевел взгляд с меня на суровую Лизу и вдруг еле слышно, как-то совсем по-человечески, тоскливо заскулил. Умный. Всё он понимал.

— Зря ты ему сухарь дал, — уже без злости, с затаенной болью вздохнула Лиза. — Взять мы его всё равно не можем. Не имеем права. А он теперь от нас ни на шаг не отстанет.

Она была права. Жестоко, по-военному, абсолютно права. На кону стояли наши жизни и выполнение задания.

— Ладно, — процедил я, отворачиваясь от собаки и поправляя ремень винтовки. — Выдвигаемся!

Мы двинулись дальше, тяжело переставляя налившиеся свинцом, хлюпающие сапоги. Пёс не отставал. Он бежал сбоку, мелькая рыже-белым пятном в зарослях папоротника, иногда по-хозяйски забегал вперёд, деловито принюхиваясь к звериным тропам, а затем снова возвращался к нам. Мартын и Алесь то и дело пытались его отогнать.

— Иди, иди своей дорогой, — глухо шипел Алесь, сердито махая рукой. — Нет у нас больше ничего. Самим жрать нечего. Уходи по-хорошему, пока цел.

Пёс останавливался, жалобно смотрел на нас исподлобья, тихо поскуливал. Иногда он покорно отступал, провожая нас тоскливым взглядом, но стоило нам отойти на пару десятков шагов, как сзади снова слышалось легкое шуршание лап.

В какой-то момент Алесь не выдержал. Он резко развернулся, злобно топнул сапогом, замахнулся прикладом и глухо, почти по-звериному зарычал на собаку. Пёс испуганно прижал уши, шарахнулся в сторону и растворился в густом подлеске.

— Всё, — с облегчением выдохнул Алесь, поправляя ремень винтовки. — Ушёл. Не будет больше за нами таскаться.

— Хорошо бы, — хмуро согласилась Лиза, постоянно оглядываясь.

А мне почему-то интуитивно чувствовалось, что он ещё вернётся. Такие не бросают.

Мы шли ещё долго, выматывая последние силы. Мокрая одежда на ветру превратилась в ледяной панцирь. Май в этих лесах обманчив: днём солнце припекает так, что гимнастёрка к спине липнет, а к вечеру сырость из низин выстуживает до самых костей.

Я изредка улавливал сзади легкое, едва заметное похрустывание веток. Пёс шёл по нашему следу, держа дистанцию, хотя остальные, оглохшие от усталости, этого не замечали. Только я да, пожалуй, Максимка, который то и дело понимающе поглядывал на меня, но благоразумно помалкивал.

Лес начал стремительно темнеть, наливаясь хмурой, сизой сумеречной синевой.

— Надо привал делать, — прерывисто выдохнула Лиза, опираясь рукой о ствол сосны.

— Вон там, ближе к ручью, — тихо подсказал Максимка, указывая в низину. — Место глухое. Можем залечь на ночь. Заодно и в порядок себя привести.

Мы нашли идеальное укрытие — густой, раскидистый ельник, где тяжелые лапы спускались до самой земли, образуя плотный природный шатёр. Внутри, на толстой подушке из старой хвои, было сухо и тихо. Скинув там потяжелевшие вещмешки, мы оставили Максимку и Мартына в охранении, а сами втроем спустились к ручью, журчавшему в пяти минутах ходьбы.

Стоило нам подойти к воде, как пёс снова вынырнул из кустов. Появился бесшумно, словно привидение. Он явно старался быть незаметным, но радость выдавала его с головой. Собака подошла ко мне, доверчиво ткнулась мокрым носом в ладонь и лизнула пальцы.

Алесь, заметив его, в сердцах сплюнул:

— Да твою ж налево… Вот же неугомонная скотина!

— Ну вот, — устало вздохнула Лиза, опускаясь на колени у кромки воды. — Я же говорила. Прикормил на свою голову.

— Да будет вам, — примирительно ответил я, опускаясь рядом с ней. — Чем он нам мешает? Помолчите. Может, в нашем деле от него больше пользы будет, чем проблем. Особенно от такой умной да битой жизнью собаки. Чужой к лагерю не подойдет.

Пёс, будто поняв, что речь идёт о нём, умильно вильнул хвостом и прищурил светлые глаза.

Я машинально погладил его по широкой лобастой голове. Шерсть была жёсткая, грязная, в репьях, но под ней билась живая, согревающая кровь. Пёс тяжело вздохнул, и прижался горячим боком к моему бедру.

Мы с Лизой склонились над ручьем. Ледяная ключевая вода обжигала. Я торопливо умылся, смывая въевшуюся болотную жижу, прополоскал заледеневшие руки. Лиза отошла на пару шагов в сторону, расплела свою темную косу и принялась мыть волосы. Она делала это долго, старательно, сжимая зубы от холода и с силой отжимая мутную воду.

Я деликатно старался не смотреть в её сторону, но краем глаза всё равно ловил её тонкий, напряженный силуэт в вечернем полумраке. Никто из нас, конечно, не раздевался — только оттирали открытые участки кожи да счищали самую густую грязь. Гимнастёрки и ватные штаны так и остались насквозь мокрыми. Стирать и сушиться у костра было нельзя — дым выдаст мгновенно. Придется греть одежду собственным телом, дрожа всю зябкую ночь.

Всё это время собака была рядом. Пёс совал нос мне в ладони, преданно тыкался мокрой мордой в колени, не отходя ни на шаг. Видно, звериным чутьем понимал, что я здесь — его единственный защитник. Лиза то и дело бросала на него колючие взгляды из-под мокрых прядей, но на этот раз промолчала.

Мы бесшумно скользнули под тяжелые лапы ельника, где нас дожидались Максимка и Мартын. Теперь их черед был сбегать к воде.

Алесь же развязал свой сидор, выложил на чистую тряпицу наш скудный ужин: ломаные сухари и пожелтевший кусок старого сала. Было у нас пшено и можно бы было его отварить, но костёр побоялись разводить.

Ели в глухом молчании, торопливо, почти не жуя. Пёс сидел рядом, вытянув морду. Он смотрел голодными глазами на кусок сала в руках Алеся, но не скулил и не клянчил — просто терпеливо ждал. Я отломил от своей доли половину жесткого ржаного сухаря и протянул ему. Пёс аккуратно взял его с ладони и в один глоток проглотил, вновь благодарно мазнув шершавым языком по моим пальцам.

— И как бы тебя теперь назвать, бродяга? — невесело усмехнулся я, поглаживая его по жесткой, спутанной лохматой голове.

— Называть его еще… — недовольно буркнула Лиза, кутаясь в мокрую шинель. — Свалился на нашу голову, как гром среди ясного неба. Обуза.

— А что, подходяще, — кивнул я. — Гром. Будешь у нас Громом, брат.

В густой темноте кто-то — то ли Максимка, то ли Мартын — тихо, с облегчением хохотнул. Пёс, будто поняв, что речь идет именно о нём, тяжело стукнул хвостом по сухой хвое и приткнулся горячим боком прямо к моему бедру. С ним, тёплым и живым, лежать в стылой одежде было и впрямь не так зябко.

Ночевка в мокрой ватной одежде — пытка. Я проваливался в тяжелую, липкую дремоту, вздрагивая от пробирающего до костей озноба. Уже под утро, сквозь сон, я уловил, как где-то в чащобе отчетливо, сухо хрустнула толстая ветка. Я мгновенно открыл глаза, сбрасывая оцепенение. Гром вскочил на все четыре лапы. Шерсть на его загривке встала дыбом, из глотки вырвалось низкое, вибрирующее, предупреждающее рычание.

Из кромешной тьмы, метрах в двадцати от нашего укрытия, донеслось тяжелое, сиплое дыхание и характерное утробное похрюкивание. Кабан. Секач-одиночка, самая опасная тварь в лесу.

Я замер, медленно, чтобы не издать ни звука, потянул к себе автомат, снимая его с предохранителя. Но Гром вдруг смело шагнул вперед, за границу еловых веток, обнажил клыки и зарычал громче, яростнее, перекрывая шум леса.

В кустах хрустнула еще одна ветка — кабан, не ожидавший встретить хищника, тяжело потоптался на месте и вдруг, шумно ломая сучья, ломанулся прочь в темноту.

— Молодец, — едва слышно выдохнул я, притягивая к себе тяжело дышащего пса. — Настоящий защитник.

Гром успокаивающе вильнул хвостом и снова лёг у ног. Лиза, проснувшаяся от шума и уже державшая в руках пистолет, глубоко выдохнула. Она помолчала немного, а затем нехотя, но всё же протянула руку и коротко потрепала пса по жесткому загривку.

— Хороший мальчик, — тихо признала она.

До рассвета мы спали уже спокойнее. Знали — нас охраняют. Но что делать с псом, не понять. Брать его в разведку нельзя. Отставить… тут можно, хотя и жалко будет. Но с такой постановкой вопроса не «согласен собака». Может взять? Пока. Ведь чует псина врага, зверя, другую опасность. И я сам каким-то шестым чувством ощущал, что он нам еще пригодиться. Я же и сам сюда попал не просто так. А может и Гром появился здесь неспроста.

О автора:

Он оказался в 1941 году. Враг рядом и нужно сражаться. Потому что он — советский человек конца двадцать первого века. Сильный, умный, беспощадный и милосердный. https://author.today/work/438284