Ж лобин ский район

19 мая 1942 года

Я вывалился на край просеки. Еще миг назад тарахтели выстрелы автоматов, а после резко стихли и время вдруг застыло, стало тягучим, как болотная жижа.

Взгляд выхватил серую спину немца в суконном кителе, от него удирала тонкая, как тростинка, фигурка девчушки лет семи. Она отчаянно пыталась убежать в чащу, путалась в высоких корнях, падала, вскакивала и снова бежала.

А немец не спешил. Он стоял, широко по-хозяйски расставив ноги, водил стволом «парабеллума» и целился ей прямо между худеньких лопаток. Спокойно так, с садистской расстановкой, словно на охоте.

Даже не раздумывая, на одних рефлексах, я вскинул автомат, прижал приклад к плечу, поймал серую спину на мушку и нажал на спуск.

Короткая, яростная очередь распорола воздух. Пули ударили фашисту в бок. Его крутануло от удара, оружие вылетело из разжавшихся пальцев в грязь, и каратель тяжело рухнул в высокую траву.

Треск моих выстрелов заставил детей действовать. Девочка, а за ней и еще с десяток оборванных детей мгновенно рухнули на землю. Вжались в мох, слились с землей, закрыв головы ручонками. Этот жуткий рывок детей, уже успевший стать рефлексом на выстрелы, резанул больно по сердцу.

Но останавливаться было нельзя. Я рванул вперед, перепрыгивая через валежник, лихорадочно выискивая глазами Алеся.

Мгновенно отыскал его в траве. Он лежал на боку, судорожно прижимая руку к левому плечу. В метре от него валялся выпавший автомат. Лицо его стало цвета старой бумаги. Увидев меня, он было дернулся, но узнав, резко переменился, просияв от радости и облегчения.

— Степан… ты⁈ — сипло и удивленно выдохнул он, будто не верил собственным глазам.

Гимнастерка на нем стремительно темнела, наливалась багровым цветом.

— Лежи! — велел я. — Лежи, я вернусь!

Он ничего не ответил, только голова бессильно откинулась на влажную траву.

Времени на перевязку не было, не сейчас. Надо разобраться с остальными мерзавцами.

Я перехватил автомат и дал длинную, веерную очередь в сторону тентованного «Опель-Блица». Там, за массивным капотом, залег еще один. Очередь хлестнула по кабине: брызнули осколки лобового стекла, пули с визгом забарабанили по железу, высекая снопы искр и сбивая куски краски.

Немец высунул из-за колеса ствол и ударил вслепую. Свинцовый шмель с мерзким шипением прошел в миллиметрах от моего виска. Я инстинктивно рухнул вниз, перекатился через плечо, уходя с линии огня, и намертво вжался в мокрую землю. Сердце колотилось о ребра так, что, казалось, сейчас проломит грудную клетку.

Тем не менее, голова работала четко и холодно. Алесь успел положить троих, их тела чернели у грузовика. Этот, за капотом последний. И его нельзя убивать.

Мысль прожгла мозг, ясная и острая, как бритва: мне нужен «язык». Я самовольно сорвался с позиций, нарушил прямой приказ. Трибунал дышал мне в затылок. Если приведу живого пленного — может, и оправдаюсь. А еще выживу сам и Алеся спасу.

Из-за капота коротко и нервно снова ударили выстрелы. А затем вдруг щелкнул сухой звук бойка. Патроны у фрица кончились. Вот и попался, гад.

Я змеей переполз за ствол поваленной березы, выглянул. Немец вжался в скат грузовика, его грудь нервно ходила ходуном. Расстояние между нами метров пятнадцать. А в трех метрах от него, на совершенно открытом месте, валялась винтовка убитого немца. Понятное дело, для него это была единственная надежда.

Я взял этот кусок земли на прицел.

Фриц сорвался с места. Нервы не выдержали. Он рывком выскочил из-за укрытия, бросился на колени в грязь, хищно протягивая руку к ложу винтовки.

Мой палец мягко потянул спусковой крючок. Прогремел выстрел. Пуля вошла ему прямо в правую кисть, превратив мгновенно ее в кровавое месиво. Немец истошно, по-бабски завизжал, схватился за искалеченную руку, прижал ее к груди и тяжело завалился на бок, стуча ногами по грязи.

Я возник над ним через пару секунд. С ходу пнул винтовку так, что она отлетела далеко в кусты.

— Лежать! — рявкнул я, уперев горячий ствол автомата ему прямо в переносицу.

Он замер, захлебнувшись собственным криком. Физиономия у него конечно… Словно с берлинского плаката, только сейчас искаженная животным ужасом. Аристократические усики-щеточка, прилизанные светлые волосы выбились из-под свалившейся фуражки. Я скользнул взглядом по погонам. Лейтенант. Не майор, конечно, но для нас и такая добыча хороша.

Тут я заметил деталь, от которой скулы свело от брезгливости. Под расстёгнутым казенным кителем на нем была надета, шелковая пижамная рубашка, явно добытая из какого-то разграбленного богатого дома. На войну как на курорт приехали, твари.

Немец не рыпался. Лежал, тяжело и со свистом втягивая воздух раздутыми ноздрями. Простреленную руку он баюкал на груди. В его водянистых глазах дикий страх смешался с бессильной ненавистью.

Я рывком перевернул его, быстро обшарил карманы. Выудил тряпицу, скомканный чистый платок и жестко, до хруста в челюсти, затолкал ему в открытый рот. Осмотрел быстро рану, то еще зрелище: пальцы неестественно вывернуты, держатся на одних сухожилиях, сквозь порванное мясо торчат белые осколки костей, кровь хлещет толчками. Придется ампутировать, это ясно, но сейчас главное — чтобы этот бездушный уродец не сдох от потери крови до того, как мы доберемся до лагеря.

Одним рывком я оторвал рукав от его же кителя. Скрутил ткань в жгут, накинул выше локтя и безжалостно затянул. Немец промычал что-то сквозь кляп, дернулся всем телом, пытаясь отбрыкаться, но я всем весом опустился коленом ему на грудь, выбивая остатки воздуха.

— Stillhalten (нем. сидеть спокойно), — тихо, сквозь зубы процедил я на немецком, наклонившись к самому его лицу. — Иначе кровью истечёшь. Или я прямо сейчас раскурочу тебе череп.

Услышав родную речь из уст партизана, лейтенант оцепенел. Его глаза расширились еще больше. Он затих, только затравленно, как побитый пес, поглядывал на меня снизу вверх.

Я достал финку, одним махом отрезал от подола своей нательной рубахи длинную полосу. Жестко заломил ему здоровую руку за спину, подтянул изувеченную и намертво связал запястья. Затем вытянул у немца его же ремень и стянул им его локти, стянул так сильно, что хрустнули суставы и он завыл. И поделом, чтобы даже подумать шевельнуться не мог без боли.

— Будешь тихо сидеть, может дойдешь живым, — бросил я, поднимаясь и переводя дыхание. — Дернешься — пристрелю как собаку. Понял?

Он судорожно закивал. Хотя хрена с два он знает русскую речь, но видимо хватило одной интонации.

Я развернулся. Где-то там в траве истекал кровью Алесь, а в кустах жались к земле дрожащие от ужаса дети. Время снова пошло.

Я огляделся. Над просекой висела мрачная тишина, в носу стоял тошнотворный запах свежей крови. Трое убитых немцев нелепыми серыми кулями валялись в весенней грязи.

А потом лес начал оживать. Из-за стволов деревьев, из зарослей, словно маленькие призраки, затравленно озираясь, начали появляться дети. Те, что не успели в панике разбежаться по чаще, потихоньку, на трясущихся ногах поднимались с земли. Кто-то выходил из-за деревьев, кто-то с тихим скулением выбирался из глубокой глинистой ямы, цепляясь слабыми пальцами за корни и помогая друг другу. Многие тихо, почти беззвучно всхлипывали, размазывали по щекам грязь и слезы. Это было страшное зрелище. Худые до прозрачности, в мешковатых, чужих лохмотьях, с землисто-серыми лицами. На фоне сочной майской зелени они казались выходцами с того света.

— Никого не ранили? — хрипло, стараясь говорить как можно мягче, спросил я.

Но ответом мне была лишь зловещая тишина. Дети были настолько парализованы пережитым ужасом, что никто не посмел заговорить. Они смотрели на меня огромными, немигающими глазами, будто ожидали подвоха, нового удара.

Времени у нас не было. Я рванул к Алесю. Ухватив его за здоровую руку, поднял, помог добраться до грузовика. Прислонил его спиной к колесу.

— Дружище, нужно осмотреть тебя. Терпи, — сказал я, падая перед ним на колени.

Он с мучительно застонал, с трудом оторвал ладонь от простреленного плеча. Рана была страшная, рваная. Пуля ударила в упор, вырвав кусок мяса и пробив мышцы насквозь. Кость, по счастливой случайности, казалась целой, но крови было пугающе много. Она пульсирующими, густыми ручьями стекала по его руке, пропитывая штаны и собираясь в лужицу на траве.

Мысли в голове носились коротко и отрывисто, как удары метронома. Нужно действовать немедленно. До Красного Берега рукой подать. Наверняка там уже услышали эхо нашего боя, и сюда в любую минуту могут нагрянуть мотоциклисты или грузовики с зондеркомандой. Времени у нас — в обрез. Буквально минуты. Сейчас главное — просто заткнуть дыру и остановить кровопотерю. Нормально перевяжем потом, если выберемся. Сейчас нужно уходить.

Я лихорадочно рванул застежку подсумка Алеся. Выхватил индивидуальный перевязочный пакет, зубами разорвал плотную прорезиненную оболочку. В нос шибанул резкий, больничный запах йодоформа. Я скомкал бинт и жестко, не жалея, вмял его прямо в кровоточащую рану, а сверху начал накладывать тугую повязку, перетягивая плечо с такой силой, на какую только был способен. Алесь застонал, глухо выругался и с присвистом втянул воздух сквозь плотно сжатые челюсти, запрокинув бледное лицо к небу.

— А остальные… где? — превозмогая боль, выдавил он, тяжело дыша.

— Не сейчас, — жестко обрубил я, завязывая узел и фиксируя жгут. — После всё расскажу. Нужно убираться отсюда, и быстро.

— Как мы… как будем убираться? — он обвел затуманенным взглядом лес, убитых и толпу перепуганных малышей. — Пешком… я не дойду. А малые…

— У нас есть транспорт, — я зло, остервенело усмехнулся, кивнув на немецкий «Опель-Блиц», за которым мы прятались. — Держись, брат, прорвемся.

— Держусь, — прохрипел Алесь.

Я поднялся и подошел к лежащему в грязи пленному лейтенанту и одним безжалостным рывком, за шиворот, вздернул его на колени. Быстро проверил узлы на связанных руках. Сидят намертво, ремень впился в сукно и плоть. Немец злобно и затравленно зыркнул на меня исподлобья и вдруг дернулся, попытавшись боднуть меня головой или ударить плечом.

Я мгновенно среагировал, коротко и расчетливо ударил его тяжелым прикладом под дых. Раздался глухой стук. Фашист мгновенно согнулся пополам, захрипел сквозь кляп, и повалился на бок, судорожно глотая воздух.

— Мало тебе, сука. Лежи тихо, — процедил я ледяным тоном и отвернулся. — Ты, гад паршивый, ты детей наших убивать приехал.

Я закинул автомат за спину, чтобы не пугать еще больше детей, и медленно, с поднятыми пустыми руками пошел к ним.

— Не бойтесь, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно. — Мы за вами пришли. Мы вас спасем. Всё будет хорошо, слышите? Выходите, не прячьтесь. Мы свои. Идите сюда, скорее. Скорее, нам нужно уходить, пока они не вернулись!

Дети недоверчиво, словно дикие зверьки, начали делать робкие шажки вперед. Они жались друг к другу, поглядывая то на меня, то на окровавленного Алеся, то на искореженные тела убитых карателей. Глаза у них были огромные, провалившиеся на изможденных лицах. Животный, первобытный ужас, въевшийся под кожу за время оккупации, плескался на дне этих глаз. Кто-то из младших тоненько всхлипнул, кто-то не выдержал и разрыдался в голос, закрывая лицо грязными ладошками. Никто из них не понимал, что происходит, что делать дальше, и можно ли верить мне.

И тут из этой сбившейся в кучу, дрожащей стайки вдруг вылез мальчишка. На вид ему было лет тринадцать, но война высушила его до состояния скелета. Тонкая, как у ощипанного птенца шея была вся в багровых царапинах и желтушных синяках. На нем висел чужой, прожженный ватник. Мальчишка сделал шаг вперед, остановился и уставился на меня цепкими, не по-детски серьезными, расширенными от удивления глазами. Он всмотрелся в мое грязное лицо, а потом вдруг его губы задрожали, и он звонко, срывающимся петушиным голосом воскликнул:

— Степка⁈ Это ты⁈ Вы вернулись… вы вернулись за нами! — он повернулся к детям. — Я же вам говорил, что Мартын и Степка вернутся, что они не оставят, они…

— Не оставим, — сказал я, стараясь сдержать слезы.

Мальчишка обернулся к замершим детям, обвел их каким-то сумасшедшим, восхищенным взглядом и едва не подпрыгнул на месте от захлестнувшей его эмоции. В его голосе звучала такая отчаянная, пронзительная надежда, что у меня ком встал в горле.

— Да это же Стёпа! Братцы, это же Стёпа! — кричал он, одновременно смеясь и горько плача, размазывая слезы по грязным щекам.

— Да, — хрипло подтвердил я, шагнув к нему. — Скорее, ребята. Все бегом обратно в кузов грузовика. Слушаться меня, как маму родную, как самого товарища Сталина, который пришел спасти вас.

Внутри меня похолодело. Я понятия не имел, кто этот пацан. Даже память предшественника молчала, не выдав ни единого образа, ни единого имени. Но я ясно увидел, как по толпе детей пробежала искра. Я заметил узнавание в их глазах. Страх начал отступать, сменяясь робкой, хрупкой радостью. Они до последнего не верили, что их, уже обреченных на смерть, действительно кто-то спасает.

Где-то в задних рядах шепот перерос в гул: «Это Стёпа… Это он, они вернулись за нами…» Дети зашумели, зашевелились, словно оттаявший ручей. Кто-то еще заплакал, но уже от облегчения, кто-то слабо, устало улыбался сквозь слезы.

И в этот момент из толпы вынырнула и подскочила ко мне девчонка лет девяти. Ее светлая русая коса растрепалась, всё крошечное личико и платье были густо перемазаны липкой рыжей глиной. Это она только что отчаянно карабкалась из глубокой ямы.

Она подбежала ко мне вплотную и изо всех своих маленьких сил, мертвой хваткой вцепилась в рукав моей гимнастерки, словно я был единственным, что удерживало ее на этой земле.

— А Мартын где? — пискнула она дрожащим голоском, в котором билась отчаянная надежда. — А Ниночка? А Акимушка? Они живы? Скажи, что живы! Я же не успела с вами, жалела о том.

Я присел перед ней на корточки, заглянув в огромные, полные недетского горя глаза. Сердце болезненно сжалось.

— Живы, — выдохнул я. — Все живы. И с вами тоже всё будет хорошо. А теперь быстро в кузов. Без разговоров, бегом!

Пока дети, подгоняемые страхом и робкой надеждой, суетливо карабкались к высокому борту грузовика, я метнулся к убитым карателям. Война не терпит брезгливости. Я торопливо, сноровисто обшарил мертвецов. Сдернул с одного серо-зеленый китель вермахта.

Ткань на боку была липкой от крови, зияли пулевые отверстия, но для маскировки сгодится. Накинул его прямо поверх своей гимнастерки. Со второго трупа стянул куртку для Алеся. Мы поедем по открытой грунтовке, издали не должны привлекать внимания патрулей.

Забрал всё, что представляло хоть какую-то ценность для отряда: два МП-40, подсумки с запасными рожками, увесистые ребристые гранаты-«колотушки», фляги. Каждая пуля — это чья-то спасенная жизнь.

— В грузовик! — вполголоса, но резко скомандовал я, подбегая к машине. — Живо! Старшие, подсаживайте младших! Забивайтесь под самый тент, на пол ложитесь, чтобы ни одна голова из-за борта не торчала!

У машины царила суета, пропитанная тревогой и нервами. Худенькие, изможденные подростки, надрываясь из последних сил, подсаживали малышей. Те цеплялись за доски пальцами, перебирали содранными коленями, переваливались через борт, как слепые котята, и тут же затихали в полумраке кузова.

Я бросился к Алесю, накинул вражескую куртку ему на плечи, она ему была маловата, но хоть так. А после закинул его здоровую руку себе на шею.

— Давай в кабину, — хрипнул я, с натугой отрывая его от земли. — И этого с собой берем.

Алесь мутным, плывущим от потери крови взглядом посмотрел на громаду грузовика, потом на меня. Ему было настолько паршиво, что возражать он просто не мог. С его бескровных губ сорвался лишь тихий стон. Я подсадил его, бережно усадил на пассажирское сиденье.

С пленным лейтенантом церемониться не стал. Натянул ему на голову воняющий бензином холщовый мешок, сил на его фашистскую морду смотреть не было. Ухватил за шиворот, как блудливого пса, втащил его в кабину, грубо втиснув посередине, между водительским местом и Алесем.

Ключ торчал в замке зажигания. Я вскочил на водительское место и с силой захлопнул дверцу. Немец под мешком вдруг дернулся, пытаясь высвободиться. Я коротко, без замаха, всадил ему локоть под ребра. Он глухо охнул, сдулся и отвалился на плечо Алесю.

— Сидеть! — рявкнул я по-немецки. — Еще раз дернешься — дверь открою и на полном ходу под колеса выкину!

Пленный замер, только тяжело и загнанно засопел сквозь ткань мешка.

Алесь на меня покосился удивленно, но тут же кривясь от боли и привалился к стеклу. Он посмотрел на мои руки, уверенно легшие на огромную баранку, и всё-таки решил задать вопрос, который явно мучил его последние минуты:

— Стёпа… ты что, умеешь водить эту адову штуку?

— Умею, — коротко бросил я.

Я выжал тугое, неподатливое сцепление, с усилием воткнул первую передачу. Рядная «шестерка» трехтонного «Опель-Блица» отозвалась мощным, басовитым рыком. Коробка была жесткой, тяжелой. Плавно отпустил педаль и машина дернулась, зарычала, сминая скатами траву.

Алесь таращился на меня с нескрываемым изумлением. В деревнях до войны шофер был фигурой почти легендарной.

— Где научился-то? — слабо спросил он, придерживая плечо.

— Отец в колхозе водителем работал на полуторке, — не моргнув глазом, выдал я наспех состряпанную легенду. — Я маленьким часто к нему в кабину забирался. Он мне всё показывал, объяснял, по полям рулить давал. Вот руки и помнят.

Алесь лишь хмыкнул, снова болезненно поморщился и дальше расспрашивать не стал. Сейчас было не до биографий.

— Всё, поехали, — отрезал я, прибавляя газ.

Грузовик, тяжело переваливаясь на ухабах, выкатился на разбитую грунтовку. Я бросил быстрый, холодный взгляд в круглое зеркало заднего вида. Там в свете утреннего солнца стремительно таяли очертания растерзанной поляны и глинистой ямы, которая едва не стала для этих детей братской могилой.

Сзади, под брезентовым тентом кузова стояла тишина. Дети видимо боялись даже дышать, только изредка сквозь ровный гул мотора пробивались тихие, сдавленные всхлипы и шепотки.

Машину сильно качнуло на глубокой колее. Немец, потеряв равновесие, снова попытался задергаться.

Алесь, до этого казавшийся полувменяемым от болевого шока, вдруг резко распахнул глаза. Лицо парня исказила ярость. Своей единственной здоровой левой рукой он наотмашь, вкладывая в удар всю оставшуюся ненависть и боль, вмазал фашисту кулаком прямо в морду.

— Заткнись, Ирод проклятый! — прошипел Алесь страшным, срывающимся шепотом. — Детей чуть не погубил, тварь!

Лейтенант мгновенно обмяк, потеряв сознание, и его голова в мешке безвольно, как у сломанной куклы, рухнула на грудь. В тесной кабине остался только натужный вой двигателя, уносящего нас всё дальше во спасительную чащу леса.