Зал бассейна прямоугольный, длинный, метров тридцать пять с прилегающими зонами, шириной пятнадцать. Стены светло-голубые, с потеками воды и хлорки по углам, в верхней части большие окна с прозрачным армированным стеклом, через которые шел матовый дневной свет.

Потолок высокий, с балками, под ними два ряда длинных люминесцентных ламп в металлических плафонах. От них шел холодный, голубоватый свет.

Чаша бассейна на двадцать пять метров в длину, шесть дорожек шириной по два метра каждая. Дорожки разделены пробковыми разделителями, нанизанными на тросы.

Стенки чаши кафельные, белые, со сколами по углам. Дно тоже кафельное, с разметкой каждой дорожки.

На мелкой части глубина метр двадцать, дно видно отчетливо, кафель с черной разметкой и центральной полосой. На глубокой три метра, дно угадывается мутно, скрылось в синеве. Вода чистая, голубоватая, с легкой рябью на поверхности от циркуляционных насосов.

По бокам бассейна узкие бетонные дорожки, по ним нельзя ходить без босых ног, на стенах висели предупреждающие таблички с трафаретами: «БЕГАТЬ ВОСПРЕЩАЕТСЯ». В углу тумбы старта, две из них съемные, металлические, с поверхностью, обтянутой резиновой полосой с насечками.

Резинка местами стерлась, проступил металл. У дальнего бортика финишные тумбы, ниже стартовых, для судей с секундомерами.

Трибуны узкие, на сорок мест, в два ряда, деревянные, у одной из длинных сторон бассейна. Сейчас на трибунах сидели человек пятнадцать, это судьи, тренеры школ и родственники участников.

У дальнего края я увидел Зубова, в том же тренировочном костюме, с блокнотом на коленях, рядом стакан с чаем в подстаканнике, принес из служебной комнаты. Ефимов сидел в первом ряду, чуть в стороне, с папкой.

Главный судья по плаванию крепкий мужик в синей трикотажной майке, с прической «полубокс», лет сорока, с татуировкой якоря на левом предплечье, очевидно, бывший флотский. На шее висел секундомер «Слава» на черном шнурке.

Двое помощников стояли у дальнего, финишного бортика, тоже с секундомерами. На столике у бортика стопка протоколов, заточенные карандаши и графин с водой.

Эхо в зале стояло особенное, голоса отражались от воды и от высокого потолка, накладывались и превращались в гул. Каждый плеск, каждое движение разделителя, каждый шаг по бетонной дорожке, все отдавалось дребезжащим звоном.

— Так. — Главный судья хлопнул в ладоши, эхо подхватило хлопок и понесло по залу. — Подходим, садимся вдоль бортика. Я повторю условия, дисциплина четвертая, плавание сто метров вольным стилем. Четыре отрезка по двадцать пять метров каждый. На повороте обязательно касание стенки рукой, разрешен любой поворот, открытый или сальто. Стартуем с тумбы по свистку. Фальстарт, тогда повторный выход, второй фальстарт снятие с дистанции. Технические нарушения: отказ от касания стенки на повороте, прохождение под разделителем, помощь со стороны. На старт встаем по трое человек, три тройки по очереди, по стартовому протоколу.

Он раскрыл протокол, провел пальцем.

— Первая тройка: первая дорожка Кравцов, вторая Громов, третья Сенькин. На исходную.

Я поднялся со скамьи у бортика. Кравцов уже шел к своей тумбе. Сенькин последним, он двигался тяжелее всех.

Мы поднялись на тумбы. Старт на мелкой части бассейна, шестая дорожка от меня по правую руку у дальней стены, моя вторая, по центру.

Тумба металлическая, с резиновой полосой на верхней поверхности. Я наступил, резина под босой стопой оказалась мокрой, скользкой, видимо, после предыдущей разминочной тренировки кто-то стоял здесь мокрый и оставил следы. Поверхность резинки не была идеально шершавой, насечки забились мелкой грязью.

Я сразу почувствовал, что с этой тумбой будет проблема. На старт с этой резинки нужно вставать осторожно, не толкаться слишком резко с задней ноги, иначе передняя соскользнет в момент выхода.

Размяться у тумбы я уже не успел, судья поднес свисток ко рту.

— На старт.

Я наклонился вперед, ноги в исходной для прыжка с тумбы. Левая впереди, носок за край, правая чуть позади, на полстопы.

Колени полусогнуты. Корпус наклонен вперед, пальцы рук перед лицом, ладони вместе. Я выдохнул через нос, потом сделал короткий вдох и задержал дыхание.

— Внимание.

Краем глаза увидел, что Кравцов на первой дорожке стоит ровно, привычно, корпус сильно наклонен, ноги вместе, в стартовом «стэп-стиле». Сенькин на третьей, корпус поднят слишком высоко, сразу видно, не пловец, плавает по-простому, по-житейски, как заводской мужик в речке у Сердобска.

Свисток.

Я оттолкнулся, но в тот самый момент, когда я начал переносить вес на переднюю ногу, передняя стопа поехала по мокрой резинке. На полсантиметра, не больше, но этого хватило.

Толчок не получил полной опоры, корпус ушел вперед раньше ног, и я начал заваливаться вниз, а не вперед. Вошел в воду не нырком, а лопаткой, плоско, с тем неудобным разворотом, при котором правое плечо опередило левое.

Под водой я понял, что это задержка на две секунды, не меньше. Но два метра дистанции это катастрофа на сотне.

Хлорка сразу ударила в глаза, даже сквозь зажмуренные веки чувствовался ее запах в воде. Я открыл глаза только на втором гребке, под водой, кафельное дно с черной разметкой плыло снизу.

Сделал два сильных гребка ногами в положении «стрелы», стиснув челюсти. Вышел на поверхность позже, чем планировал, на пятом метре, а не на третьем. Сразу за мной с двух сторон шла волна от Кравцова и Сенькина.

Кравцов слева, на полтора корпуса впереди, Сенькин справа, тоже впереди на корпус.

Я был третьим. То есть последним из тройки. Если так и пойдет, в общем протоколе из двенадцати буду где-то восьмым-девятым. Это минус двадцать очков от того, что я мог взять. Это конец.

Я не запаниковал. В прошлой жизни я выучил одну вещь раньше всех остальных, вода прощает технику и наказывает за рывки.

На сотне самое глупое попытаться отыграть отставание мощным гребком в первые двадцать метров. Это сжигает плечи за десять секунд, и потом ты ползешь оставшиеся восемьдесят метров. Отставание в воде надо отыгрывать темпом в гребке, а не амплитудой.

Я ушел в свою технику. Длинный гребок, высокий локоть на входе, ладонь параллельна поверхности воды, кисть расслаблена.

На середине гребка давление, прокат через бедро, выход у бедра, рука уходит расслабленно в воздух. Корпус дает крен на каждое движение, бедра задают темп всему телу.

Ноги идут двухтактным кролем, два удара на цикл, не четыре, как любят учить в школьных секциях. Двухтактный гораздо экономичнее на средней дистанции, а сто метров это уже как раз такое расстояние.

Дыхание на каждый третий гребок, поочередно вправо-влево. Это позволяет видеть обоих соперников и не уставать шее.

К двадцать пятому метру первый разворот.

Я подошел к стенке на длинном гребке, не сбавляя темпа. Касание рукой, как требовали правила.

Поворот сальто разрешен, но такое касание это уровень спортивной школы с тренером, а я тренировался на длинных в речке без бортика, и сальто в моем нынешнем теле я еще не закрепил.

Поэтому я ушел в открытый разворот. Подтянул колени к груди, отжался обеими ногами от стенки. Такое скольжение под водой пять метров самый эффективный участок плавания, тело идет почти без сопротивления, потому что нет волны от движения рук.

На повороте я отыграл полкорпуса. Сенькин ушел в свой простонародный, мужицкий разворот, с поднятием головы из воды, с потерей темпа. Кравцов ушел в открытый, как и я, но не настолько глубоко.

Когда мы вышли из-под воды на втором отрезке, Кравцов был впереди на корпус, Сенькин позади меня.

Я уже шел вторым.

С тридцатого по пятидесятый метры мы плыли второй отрезок. Кравцов работал ровно, но я видел его технику краем глаза.

Гребок у него короткий, рваный, с резкими ударами рук, плавает быстро, но не экономично. На длинной дистанции его бы съели.

На двадцати пяти метрах с отрывом нет, у него хватает скорости. На пятидесяти-семидесяти метрах мы должны сойтись.

К пятидесятому метру я уже видел его плечи, лопатки работали жестко, без нужной разрядки между гребками. У него ноги гребли в в четырехтактном режиме, это слишком много и неэффективно, он сжигал кислород на бесполезных ударах.

Второй поворот.

Я подошел к стенке еще плотнее, ушел в открытый разворот глубже, толчок от стенки сделал двумя ногами одновременно, без расхождения. Скольжение пять с половиной метров.

На тренировках я доводил до шести, сегодня под нагрузкой получилось пять с половиной. Когда я вышел из-под воды на третьем отрезке, Кравцов был впереди на полкорпуса. Сенькин остался далеко позади, метров за восемь, уже не соперник.

Третий отрезок с пятидесяти по семьдесят пять метров. Здесь обычно ломаются все, кто стартовал быстро.

Мышцы плеч начинают забиваться молочной кислотой, дыхание сбивается, гребок укорачивается. Я знал это место на дистанции наизусть, в прошлой жизни тренер сотни раз гонял меня с секундомером

Я сам себе делил дистанцию на четверки, как стометровку, и знал, что на третьем отрезке надо не прибавлять, а удерживать. Прибавлять надо на четвертом.

Я держал свою технику. Длинный гребок, высокий локоть, прокат через бедро.

Кровь ровно шла к плечам, дыхание на каждый третий гребок, влево-вправо. Бок отзывался короткими уколами, на двойку с половиной, в воде он давил меньше, чем на суше, потому что выталкивающая сила воды поддерживала ребра, не давая им растягиваться при глубоком вдохе.

К шестидесятому метру я был у плеча Кравцова. Он заметил это, я почувствовал краем глаза, и попытался ускориться. Но именно тут его техника подвела.

Гребок сократился еще больше, он еще чаще забил ногами, тело начало мотаться из стороны в сторону. Это самая грубая ошибка кролиста на третьем отрезке, добавление частоты при потере длины. Скорость резко падает.

К семидесятому метру я был на корпус впереди него.

Третий поворот.

Я ушел в стенку чисто, оттолкнулся и скользнул под водой. Когда вышел на четвертом отрезке, Кравцов был позади на корпус, отрыв увеличивался. Сенькин остался еще дальше.

Остался четвертый отрезок, последние двадцать пять метров. Вот теперь я ушел на максимум.

Удлинил гребок еще на пять процентов, это рискованно, но я знал свой потолок, и поднял частоту на десять.

Дыхание на каждый четвертый гребок, через раз, для экономии. На последних десяти метрах не дышал вообще, голова в воде, темп резко вверх.

Наконец я финишировал. Касание правой рукой о финишную стенку, левая внизу, корпус вытянут. Поднял голову и открыл глаза.

Сенькин еще шел сзади. Кравцов финишировал за мной, разница где-то полсекунды, не меньше.

— Первое место дорожка два, Громов. Время одна минута пятнадцать. Второе дорожка один, Кравцов. Одна пятнадцать и шесть. Третье дорожка три, Сенькин. Одна двадцать семь и две.

Я медленно выдохнул в воду. Бок не сильно колол. Сердце билось в ритме сто семьдесят. Хлорка щипала глаза.

Подплыл к бортику, ухватился за крашеный, ребристый, металлический поручень с холодным, склизким налетом. Подтянулся на руках и вылез на бетон.

С мокрых ног натекла маленькая лужица. Я стряхнул воду с рук и прошел два шага в сторону, освобождая место.

Кравцов вылез следом. Не сразу, он секунд десять висел на бортике, переводя дыхание.

Грудь у него поднималась резко, плечи дрожали, он сжег себя на третьем отрезке. Лицо красное, на висках вздулись жилы. Открыл глаза, посмотрел на наручный секундомер у судьи, который тот показал ему издалека.

Сенькин вылез последним, тяжело перекинул ногу через бортик, выплевывая воду, видимо, наглотался на поворотах.

Кравцов прошел мимо меня к скамье, где лежали полотенца. Заговорил не сразу.

Сначала медленно и методично вытер лицо, шею, грудь и плечи. Полотенце у него было хорошее: белое, махровое, свое из дому. У меня серое, казенное, выданное в раздевалке.

Когда он закончил вытираться, повернулся ко мне. Лицо к этому моменту уже почти вошло в норму, краснота сошла со скул, дыхание выровнялось до нормы. Голос спокойный, ровный, уже без сарказма.

— Громов. Ты технично плаваешь. — Он повесил полотенце на шею и потер ладони. — Действительно технично. У тебя гребок не наш, не школьный. Где так учился?

Я не сразу нашел, что сказать.

— Сам поставил. Летом на Хопре.

— На Хопре. — Кравцов хмыкнул, но не зло и не насмешливо. — Как так на речке гребок ставится? Бывает же такое. — Он помолчал, потом сказал, глядя не на меня, а в воду: — Только второе место в Сердобске это почти ничего. На область поедут двое-трое, от ДЮСШ, по решению Зубова. На республику один, и не наш район. На союз вообще никто. Сердобский результат это пшик в воздух. Запомни, парень, ты на районе можешь хоть рекорд побить, а в Пензе о тебе не узнают.

Я посмотрел на него. На мокрые волосы, капли падающие с подбородка, упругую кожу хорошо тренированного шестнадцатилетнего тела. Ответил ровно:

— Как-нибудь узнают, никуда не денутся.

Кравцов посмотрел в ответ. Я увидел, как у него на секунду остановился взгляд, он, видимо, не ожидал, что я отвечу. Большинство собеседников, наверное, кивало ему и проглатывало все что сказано. Я не такой.

— Во как. — Он повел плечами. — Ну, что же, посмотрим каков ты в стрельбе.

Повернулся и пошел к своим. Сашка и Толик ждали у скамьи, что-то спросили, Кравцов им ответил коротко, не оборачиваясь.

Я взял свое серое полотенце. Начал медленно вытираться.

Плечи болели, после третьего отрезка с максимальным гребком плечевой пояс дал знать о себе, дельты горели, трицепсы тоже. Бок тоже потихоньку начинал болеть, как только я очутился на суше.

Остальные тройки показали результаты не лучше. Мещеряков из ДЮСШ сделал одну минуту двадцать одну секунду, самый лучший результат из всех оставшихся. На длинных руках он шел ровно и технично, школа Зубова.

Сашка-длинноногий и вправду плавал как утюг, как он сам и признавался, результат одна минута тридцать девять секунд, один из худших.

Промежуточный итог после плавания сделал меня первым в дисциплине, а Кравцова вторым. Третьим оказался Мещеряков.

Лидия Михайловна с протоколом подошла к фанерному щиту, ей вынесли его сюда же, к выходу из бассейна, поставили на пол у стены. Приколола свежий лист.

Я подошел к щиту. Народ собрался плотно, прочитать смогли по очереди. Я набрал триста шестьдесят четыре очка и обогнал Кравцова на одно.

Он прочитал первым. Не повернулся и ничего не сказал. Сашка-длинноногий и Толик подошли тоже. Сашка прошептал что-то Кравцову. Тот кивнул, не глядя на него.

Зубов встал с верхнего ряда трибун и спустился по деревянным ступеням. Подошел к Кравцову, а не ко мне.

Положил руку ему на плечо. Сказал что-то негромко, на ухо. Кравцов опять кивнул один раз.

Я отошел от щита и отправился в раздевалку. Глаза щипало. Бок заныл.

В раздевалке я переоделся обратно в трико и майку с номером, поверх кофту. Сложил мокрые плавки в авоську, шапочку туда же.

Из громкоговорителя в коридоре бассейна раздался знакомый голос: «Вниманию участников. До следующей дисциплины, стрельба в тире ДОСААФ, три часа. Перерыв на обед в столовой завода с двенадцати до часа. Дальше сбор у автобуса возле выхода из бассейна в четырнадцать тридцать».

Я застегнул кофту. Кравцов вышел из раздевалки одетый, с мокрыми волосами, причесанными вбок. Прошел мимо меня к выходу.

Поравнявшись со мной, сбавил шаг, но не остановился. Только сказал в воздух между нами, не глядя на меня прямо:

— Стрельба, Громов. У тебя там как? У меня полтора года школы. А у тебя летние тренировки на Хопре?

— Да, у старого охотника.

— У охотника. — Он опять покивал, все также неторопливо. — Это две разные штуки, парень. Охотник стреляет в зайца с упора с тридцати метров три раза в год по сезону. Спортсмен стреляет в десятку с двадцати пяти метров полтораста раз в неделю. Это совсем разные штуки. Запомни.

Он пошел дальше, к выходу. Сашка и Толик догнали его уже на улице. Я услышал, как хлопнула дверь служебного входа.