Столовая маслозавода находилась в длинном одноэтажном пристрое к административному корпусу, через дворик от бассейна.

Серое здание с большими окнами по фасаду, над входом типовая алюминиевая вывеска: «СТОЛОВАЯ. РАБОЧИЕ ПРИЕМЫ: 12:00–14:00». У входа две урны из бетонных половинок.

Внутри пахло не казенным жидким супом из общепита, а тем плотным, наваристым бульоном, какой делают в заводских столовых при больших предприятиях, где директор сам обедает в общем зале и шеф-повар знает, что недосоленный борщ не простят.

Нас провели через служебный вход, мимо общей очереди заводских рабочих. Мужики в синих робах, женщины в косынках стояли с подносами вдоль раздаточной. Заведующая, женщина лет пятидесяти, в белом халате и кружевной короне-наколке, сама встретила у двери:

— Сюда, ребятки, сюда. Спортсменам у нас отдельный стол накрыли. Председатель спорткомитета звонил с утра, велели угостить от души. От завода, как всегда. У нас и в прошлом году соревнования принимали, и в позапрошлом, лет десять как принимаем. Раздевайтесь, мойте руки вон там, в умывальной.

Зал столовой на двести мест, столы в четыре ряда, накрытые клеенками в крупный синий горох. Под потолком длинные лампы дневного света, в окнах белые тюлевые занавески, на подоконниках горшки с традесканцией. В дальнем углу на самодельной полке стоял черно-белый телевизор «Темп-6», со снятой передней панелью, шла музыкальная программа «В рабочий полдень».

Нас усадили за два сдвинутых стола у окна. Двенадцать человек, по шесть с каждой стороны.

На столе уже стояли два графина с темно-красным компотом, из сухофруктов, со сморщенными яблоками и черносливом на дне. Еще тут были корзинка с хлебом, нарезанным толстыми ломтями, ржаной и пшеничный вперемешку, тарелка с солеными огурцами, и блюдо с зеленым луком, чуть ли не с утренней грядки.

Первым принесли борщ. В огромной кастрюле литров на двадцать, на катящемся столике, рядом стопка глубоких эмалированных тарелок.

Раздатчица в белом халате с косынкой черпала половником, наливала в тарелки по самым краям, с куском мяса в каждой. Борщ насыщенно-красный, с густой свеклой, белыми кубиками картошки, кружочками моркови и большими лепестками капусты. Сверху ложка белой, плотной сметаны и мелко рубленый укроп.

— Вот, ребята. Кушайте на здоровье. У нас своя кухня, мясо с собственного подсобного хозяйства, не магазинное. Сметана с колхоза из Беково, утренняя. Хлеб с нашей пекарни, маслозаводской. Не стесняйтесь, если хотите добавки, только скажите.

Я отломил кусок ржаного хлеба, обмакнул в борщ и попробовал. Густо. Соли в самую меру.

Мяса целый кусок, на косточке, с прожилкой жира. Вчера у дяди Толи был получше, но этот тоже неплох. Очень даже неплох.

Кравцов ел напротив меня, через стол. Не торопясь, по-городскому, выпрямившись.

У него дома, видимо, готовили хорошо он не накидывался на еду, как другие, ел методично. Сашка-длинноногий кушал жадно, шумно прихлебывая, отрывая корки хлеба большими кусками.

Толик-конопатый ел тоже быстро, слегка даже причавкивая. Рядом сидел еще Сенькин из ПТУ, он кушал молча, опустив голову к тарелке. Рукой подбирал крошки хлеба у тарелки.

Другие обедали спокойно, в столовой училища такой же борщ, видимо, пробовали каждый день, потому что не очень-то и впечатлились, приняли как должное.

На второе принесли макароны с мясной подливкой крупные, толстые, фабрики «Сердобская», с подливкой из тушеной говядины, лука и томата. В широких тарелках, чуть ли не по пол-литра подливы на каждую.

К макаронам полагалась толстая, рубленая котлета по-домашнему, в панировке, по одной на брата. И блюдо с соленьями, огурцы, помидоры, квашеная капуста с морковью и тмином.

— Котлеты у нас фирменные, — сказала раздатчица, ставя тарелку рядом со мной. — Шеф-повар у нас Полина Семеновна, она по этим котлетам в области первое место брала на конкурсе общепита в шестьдесят восьмом. С тех пор так и делает, рецепт не меняет.

Я съел котлету. Котлета была и правда вкусная. В Москве двадцать первого века я бы заплатил за такую половину дневной зарплаты, и все равно вряд ли получил бы точно такую же.

Сочная, с тонким хрустом панировки, с настоящей рубленой говядиной, не магазинным фаршем «полуготовая котлета из домкухни». Белок щедрым потоком хлынул в организм, почти зримо, я чувствовал, как энергия, наконец, поступает в систему.

На третье компот в граненых стаканах, с разварным яблоком на дне, и по два кусочка теплого пирога с капустой, с румяной корочкой.

А затем раздатчица принесла еще одну тарелку отдельно, на блюдце:

— А это, ребятки, премия. От Полины Семеновны, лично. По одному рулетику маковому, ей рецепт прислали в подарок из Пензы, она первый раз сегодня испекла. Просила попробовать и сказать, удался ли.

На блюдце лежали двенадцать маленьких маковых рулетиков, золотистых, с черной маковой начинкой, посыпанных сахарной пудрой. Я взял один.

Тесто нежное, с легким привкусом ванили и сливочного масла. Мак настоящий, не магазинная пудра, а протертое маковое зерно с медом и сливками.

— Удался! — крикнул Артемьев через стол, с полным ртом. — Тёть, удался, так и передайте!

Раздатчица довольно засмеялась, пошла обратно с пустым подносом.

— Ты, братец, не глотай хоть, прожуй. — Кравцов посмотрел на Артемьева. — Ты еще даже распробовать не успел, а уже как селедка проглотил.

Артемьев улыбнулся и промолчал, жуя рулет. Остальные парни за столом негромко хмыкнули.

К концу обеда я был сыт, плотно, по-настоящему. Не до тяжести, потому что такое состояние перед стрельбой убьет весь результат, а просто до спокойной полноты в желудке.

Углеводы, белок, немного жира, витамины из солений, сладкое в финале. Идеальный обед перед нагрузкой через полтора часа.

Артемьев попросил добавки компота. Раздатчица налила ему второй стакан, а заодно наполнила графины на столе.

— Ребятки, до стрельбы час сорок. Не ложитесь, лучше пройдитесь. Тяжелая голова после еды для стрелков плохой признак. Это я вам как жена бывшего стрелка говорю, у меня у Кольки моего покойного медаль была за стрельбу в армии.

— Будем гулять, теть Полин. — Кравцов ровно улыбнулся.

Заведующая принесла расписку для отчета в спорткомитет, что обед на двенадцать человек выдан и получен всеми. Сашка-длинноногий, как староста группы, расписался за всех.

Лидия Михайловна, оказывается, тоже обедала здесь, через стол от нас, со вторым судьей и помощниками, она тоже подписала акт.

Я встал. Спина после сидения на жесткой скамье отозвалась тяжестью, бок привычно уколол терпимой болью.

Ноги отдохнули после плавания, но мышцы плеч еще ныли. Времени до стрельбы осталось еще полтора часа. Я решил пройтись и отдохнуть.

В назначенное время мы прибыли на место стрельбы.

Тир ДОСААФ располагался в подвале районного дома обороны, на углу улицы Кирова и Первомайской, того самого здания из красного кирпича с серебряным шрифтом «ДОСААФ» на фасаде, которое я разглядывал летом, проходя мимо со своими бесконечными папками.

Вход в тир расположен отдельно, со двора, через железную дверь, ведущую вниз по бетонной лестнице в десять ступеней. На двери висела табличка: «ТИР. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Над табличкой мишень, нарисованная мелом, кто-то успел позабавиться от скуки.

Подвал длинный, узкий, метров тридцать пять в длину, шириной около пяти. Когда-то это был складской погреб купеческого особняка, потом бомбоубежище, сейчас превращенное в тир.

Стены каменные, оштукатуренные, побеленные известью, местами осыпавшейся, открывшей серый бутовый камень. Низкий потолок, метра на два десять, с прокопченными балками, между балками провода в матерчатой оплетке, тянущиеся к лампочкам.

Лампочки на шестидесят ватт, в эмалированных конических плафонах с прорезями для вентиляции. Плафоны, окрашенные изнутри в белый цвет, висели на разной высоте, давая неровный желтоватый свет.

На огневой позиции светло, в полутора метрах сбоку уже полумрак. Над щитом с мишенями отдельная лампа в металлическом колпаке, подсвечивающая мишени снизу-сбоку.

Запах характерный, в тирах везде пахнет одинаково. Оружейное масло из солидола, сгоревший порох, резкий, кислый, едва оседающий в воздухе.

Еще затхловатый сырой бетон и поверх всего дерево, с легким запахом олифы. Знакомые и родные запахи, я бы определил тир с закрытыми глазами через пять секунд после того как очутился тут.

Огневой рубеж на пять позиций в ряд, разделенных дощатыми перегородками высотой по пояс. Каждая позиция состояла из деревянного мата на полу для стрельбы лежа.

Перед матом низкая полка с двумя деревянными подставками для упоров, сверху на полке еще одна доска, заменяющая основной упор. На стене над позицией крючок для патронташа, рядом табличка с номером огневой позиции, от «1» до «5».

Дистанция до мишенного щита двадцать пять метров, размечена белыми поперечными полосами по полу, через каждые пчть метров. Мишенные щиты деревянные, обитые железом, пять штук.

На каждом листы плотной серой бумаги размером с лист канцелярского формата, стандартная стрелковая мишень с десятью концентрическими кругами. Десятка это черный кружок размером с мужской кулак, примерно три сантиметра в диаметре.

Девятка кольцо вокруг, того же черного цвета. Восьмерка начиналась с белого поля тонкого кольца разметки.

Судья сидел у входа за обычным канцелярским столом, с зеленым сукном, на нем уже разложены журнал учета стрельб, стопка пустых мишеней и металлическая зрительная труба с двадцатикратным увеличением на штативе, нацеленная в коридор.

Рядом стойка с пятью малокалиберными винтовками ТОЗ-8, аккуратно поставленными прикладом вниз. Каждая с инвентарным номером, выжженным на ложе.

Оружейник мужик сорока пяти лет, в темно-зеленом кителе военного образца без погон, с надписью «ДОСААФ» на нагрудной нашивке. На столике перед ним стоял открытый ящик с патронами «.22 LR», бумажные коробки по пятьдесят штук, поверх раскладной ключ для затвора и баночка с ружейным маслом.

Главный судья по стрельбе оказался другой, не тот, что был на стадионе. Пожилой, в темно-синем спортивном костюме «Динамо», с красной повязкой на рукаве и медалью на цепочке поверх куртки.

Я разглядел медаль, «Судья республиканской категории», знал такую. Это первая категория, выше только всесоюзного уровня. Серьезный судья для районного уровня, заехал, видимо, как ревизор от области.

У дальней стены, чуть в стороне от стола судьи, стояли двое мужчин. Зубов все в том же темно-синем тренировочном, с блокнотом, уже знакомый силуэт. Рядом другой человек.

Я его раньше не видел.

Мужчина лет сорока, среднего роста, плотный, крепкий, в темно-серых брюках, в коричневом вельветовом пиджаке поверх шерстяной водолазки бежевого цвета. На ногах начищенные черные ботинки.

Лицо открытое, с легкой щетиной, не до конца сбритой утром, нос чуть приплюснутый, старая травма, скорее всего, спортивная. Темно-русые волосы, коротко стриженные, на висках поседевшие.

Глаза серые и спокойные. На груди пиджака приколот значок «Мастер спорта СССР», красно-белый, и второй, ниже, «Отличник профтехобразования».

В руках он держал тетрадку в коленкоровой обложке и обычную школьную ручку с пером. Стоял свободно, прислонившись плечом к стене, не напоказ, просто отдыхая.

Это, наверное, и есть Крюков.

Я понял это по тому, как с ним поздоровался Сенькин, когда вошел. Коротко кивнул и сразу подошел пожать руку.

— Здорово, Сенькин. — Крюков говорил спокойно, без улыбки, но и без сухости. Голос у него был негромкий, чуть хрипловатый. — Как у тебя успехи?

— Подтянулся одиннадцать раз. Бег вышел не очень, седьмой по счету. Метание на двадцать восемь метров.

— А плавание?

— Минута тридцать пять. — Сенькин опустил глаза.

— Шестнадцатое место по плаванию. — Крюков кивнул, не упрекая, а просто отметив. — Ты в воду как тонущий идешь, Валер. Зимой будем ставить дыхание. Ладно. Стрельба сейчас твоя дисциплина. Ничего пока не потеряно. Помни хват и дыхание. Не торопись.

— Постараюсь, Виктор Иваныч.

— Давай, удачи.

Сенькин отошел к своей огневой позиции.

Я тоже приготовился. Снял пиджак и повесил на гвоздь у стены.

Бок отозвался коротко, по уровню боли на двойку с половиной, тир теплее улицы, и тело уже расслабилось после обеда. Размял пальцы рук, каждый по очереди, потом запястье круговыми движениями. У стрелка без размятой кисти гарантированно дрогнет палец на спусковом крючке.

Крюков посмотрел в мою сторону. Оценивающе, взглядом, которым тренер смотрит на нового и незнакомого участника.

Заметил, что я снял пиджак заранее, до получения винтовки и как я размял запястья. Понял что я спортсмен.

Не школьник или любитель, пришедший пострелять в выходной. Спортсмен, готовящийся к серьезной работе.

Он повернулся к Зубову и что-то негромко сказал. Зубов хмыкнул и тихо ответил.

Они оба смотрели теперь на меня, не угрожающе, а с интересом. Двое тренеров, оценивающих чужого, незнакомого парнишку, который почему-то идет один, без секции, и неожиданно попал в число лидеров промежуточного зачета.

Я не подал виду, что заметил их взгляды. Подошел к оружейнику.

— Громов. Номер девять.

Оружейник нашел в журнале строчку и кивнул. Снял со стойки старую винтовку, с потертой ложей из ореха и тщательно отполированной заводской прокладкой.

Металл ствола темный, без блеска, чищен много раз. Передал мне. На прикладе выжжен инвентарный номер: «ТОЗ-8 № 4117/1958».

Хорошая старая винтовка. Стволу шестнадцать-семнадцать лет, довольно много для малокалиберки, ресурс выработан примерно на половину, но при хорошем уходе остается рабочим.

— Распишись. — Он подал мне журнал.

Я расписался рядом с моим номером, добавил прочерком, мол, получил в руки, обязан вернуть.

Винтовка привычно легла в руки. ТОЗ-8 самая распространенная учебная винтовка в СССР, выпускалась с пятидесятых годов на Тульском заводе, миллионами штук.

Длина около метра, вес около трех с четвертью килограммов. Болтовой затвор, однозарядная, патрон.22 LR. У Митрича в Громовке была такая же, я с ней работал почти все лето, несколько раз в неделю.

Я проверил винтовку и открыл затвор. Пружина мягкая, как и положено, без заеданий.

Заглянул в патронник, чистый, протерт. Плавно закрыл затвор. Прицельные приспособления, мушка в кольце, планка с диоптрическим прицелом, классика для ТОЗ-восьмой.

— Громов А., огневая позиция четыре. — объявил главный судья. — Пять патронов, время три минуты на серию. Стрельба лежа с упора. По готовности.

Я отнес винтовку к четвертой позиции. Лег на деревянный мат, он был жесткий, обитый брезентом, под спиной чуть прохладный.

Развернулся под углом тридцать градусов к мишеням, как требовала техника. Локти на доску упора.

Левый локоть выдвинул вперед, ладонь левой руки раскрытая, в нее легло цевье винтовки. Правый локоть на уровне приклада, рука обхватывает шейку приклада, указательный палец вне спусковой скобы, пока не готов стрелять.

Приклад прижал к ключице, а не к мякоти плеча. На мякоти приклад будет гулять при отдаче, на кости стоит прочно.

Щека прижалась к ложу, упираясь в специальную выемку, отполированную тысячами прикосновений до тусклого блеска.

Глаз на диоптре. Я подвел мушку в кольцо прицела, потом на мишень. Десятка номер четыре передо мной висела ровно на щите, освещенная косым желтым светом верхней лампы.

Руки слегка дрожали. Это не страх, а остаточная мышечная усталость после плавания, плюс тончайший микротремор от пониженной температуры и плеврита.

Я знал это состояние. С таким тремором я стрелял у Митрича в сарае после плеврита, и надеюсь, нашел способ, как с ним работать.

Я повторил про себя. Прием простой. Делаешь не один выстрел подряд, а ловишь между ударами сердца микропаузу, те самые полсекунды между сокращениями диастолы, когда колеблется тело меньше всего.

На пике сокращения сердце дергает грудную клетку, винтовка идет вверх-вниз на доли миллиметра, что на двадцати пяти метрах дает увод в полтора-два сантиметра, это разница между девяткой и десяткой.

Митрич учил: «Считай удар. Один отметил, на втором стреляй».

Оружейник принес мне коробочку патронов, пять штук, в гнездах. Я взял первый.

Латунная гильза, свинцовая безоболочечная пулька, маркировка ОЛ «Олимп», советские целевые. Положил в патронник, закрыл затвор.

Заряжен.