Судья уже другой, высокий и худой, в синем хлопчатобумажном костюме, с тренерским свистком на шее и красной повязкой на левом рукаве. В руках металлическая двадцатиметровая рулетка, с деревянной ручкой и складной катушкой.

У ног связка деревянных колышков, окрашенных в красный, и небольшой мешочек с известью для отметок попадания. Помощник судьи школьник лет тринадцати, видимо, из той же сердобской школы, в пионерской форме с галстуком, обязанный бегать с колышком к точке падения гранаты и втыкать его в землю.

Граната учебная, типа РГД-33, но без боевой части, чугунный корпус-болванка, серый с черноватыми разводами от частых попаданий о землю, овальной формы с насечками, ручка деревянная, обвитая просмоленной веревочной обвивкой. Длина ручки пятнадцать сантиметров, удобная для хвата.

Вес семьсот граммов, как и положено для юношеских соревнований по комплексу ГТО. На корпусе видны были потертости и сколы, деревянный шар у основания ручки помят, веревка-обвивка местами разлохматилась и потемнела от пота сотен ладоней. Видно, что эту болванку бросали в этом году, в прошлом, и много лет до этого.

Я взял ее, пока судья замерял боковую разметку. Граната привычно легла в правую ладонь, центр тяжести смещен к корпусу, рукоятка работает как противовес при замахе.

Веревочная обвивка шершавая, без проскальзывания, хорошо чувствуется в холодной руке. Я провел три коротких пробных движения, замах через плечо, не до конца, на четверть силы. Бок коротко уколол в момент скручивания корпуса.

Положил гранату обратно на брезентовую подкладку у судьи.

— Так. — Судья позвал всех к себе. — Дисциплина третья, метание гранаты весом семьсот граммов из-за головы с разбега. Разбег до пятнадцати метров, разметка на боковых линиях. Бросок из-за головы, без подсечки. Линию заступа не пересекать, а то попытка не будет засчитана. Три попытки, лучшая идет в зачет. Граната должна попасть в коридор зоны приземления, ширина двадцать метров. Если падает за пределами коридора, тоже не засчитано. Понятно?

— Понятно.

— По стартовому протоколу сначала идет Кравцов, у него первая попытка.

Кравцов взял гранату. Покрутил в руке, проверил хват. Пальцы охватили рукоятку у самого корпуса, большой палец сверху на стыке, мизинец у основания ручки. Это классический хват для метания, дающий максимальный рычаг при выпуске.

Отошел к стартовой линии разбега. Снял куртку, бросил Сашке и остался в одной майке. Дельты у него обозначились заметно, широкие, рельефные, с длинной мышцей, выходящей через плечо к бицепсу.

Плечевой пояс мощный, явно проработан годами на штанге и упорах. Спина под майкой широкая, лопатки развернуты ровно, без сутулости. По спине видно, что метатель в нем сильнее бегуна, хотя бегает он лучше нас всех.

Кравцов отошел на пятнадцать метров от стартовой линии, разметил себе разбег ногами, посчитал шаги, отметил носком кеда на земле точку начала. Встал. Выдохнул и пошел.

Первые четыре шага спокойные, набирающие скорость. На пятом-шестом шаге он перешел в кросс-шаг, отведя руку с гранатой назад, корпус развернул боком к направлению броска. Седьмой шаг стопорящий, левая нога ставится поперек, плечо разворачивается, рука с гранатой ускоряется через голову, и выпускает ее в направлении цели.

Граната ушла высоко, по красивой параболе. Помощник побежал на дистанцию, тринадцатилетний пионер в красном галстуке несся через все поле, подняв колышек над головой, как факел. Граната ударила о землю с глухим стуком, отскочила на пару метров и легла окончательно. Помощник воткнул колышек.

Судья пошел с рулеткой от стартовой линии. Размотал, медленно, аккуратно, чтобы лента не дергалась. Дошел до колышка, наклонился, посмотрел на цифру:

— Тридцать три и восемь.

Записал в протокол. Кравцов кивнул, отошел от линии, забрал у Сашки куртку, не надел, повесил на плечо. Глаза у него блестели, он был доволен. Тридцать три и восемь для юношеской районной это отличный результат.

— Ткачев. Первая попытка.

Бекововский Ткачев взял гранату и пошел к линии. У него хват оказался неправильный, пальцы охватили ручку слишком близко к концу, не у основания.

Это уменьшает рычаг и сбивает выпуск. Разбег у него был коротким, всего метров восемь, пять шагов, без полноценного кросса. Бросок только рукой, без разворота корпуса. Граната ушла плоско и низко.

— Двадцать два и четыре. Так, кто следующий? Сенькин. Первая попытка.

ПТУшник Сенькин шел иначе, медленно и тяжело, как ходит человек, привыкший к физической работе у станка. Разбег короткий, десять метров, четыре шага плюс кросс.

Бросок — мощный, корявый, но мощный. Плечи у него широкие, как у Кравцова, но техника хуже. Граната ушла не очень высоко, но далеко.

— Двадцать восемь и одна.

— Лосев.

Второй ПТУшник попроще, послабее, бросил на двадцать четыре с половиной. Никонов из Колышлея добрал двадцать пять метров и три. Жигалин из Сердобска только двадцать один и шесть.

— Громов. Первая попытка.

Я взял гранату. Прохладная, тяжеленькая, привычная по весу, за лето я ее перекидал за сараем не менее двухсот раз, в качестве «болванки» использовал обрезок чугунной трубы с приваренной деревяшкой, того же веса. Хват взял свой, у самого корпуса, большой палец сверху, остальные обхватили рукоятку.

Отошел к стартовой линии. Снял кофту, бросил рядом на траву. Остался в майке с номером «9». Холодок пробежал по плечам, потом ушел.

Размерил разбег ногами, двенадцать метров, не пятнадцать, как у Кравцова. Не из принципа, а из расчета, при плеврите длинный разбег с агрессивной фазой кросса увеличивает скрут корпуса, и бок отзывается сильнее. Двенадцать метров это четыре шага плюс кросс, мне хватает, дает приличный набор, и при этом я не вхожу в зону, где скрут переходит в боль.

Встал на стартовую отметку. Граната в правой руке, корпус прямо. Левая рука вдоль тела, потом для разгона пойдет вверх.

Закрыл глаза на секунду. Прокрутил кадр за кадром, как вчера на диване.

Первые два шага разгон, третий переход на кросс-шаг с отведением руки назад, четвертый это кросс с разворотом, пятый стопорящий, левая нога поперек, плечо разворачивается и наконец бросок. Главное не вдыхать глубоко на скруте. Дыхание задержать на стопоре, выдох на выпуске.

Открыл глаза и пошел.

Первые два шага медленно, набирая скорость. На третьем рука с гранатой ушла назад, через ухо, корпус начал разворот.

На четвертом включил кросс, нога идет крест-накрест, рука максимально отведена, плечо в задней точке, грудь развернута боком к броску. Бок отозвался болью, но терпимо, я задержал дыхание. Пятый шаг, левая нога ставится поперек, упор, плечо разворачивается, рука уходит через голову и бросок.

Граната ушла в воздух. Я зафиксировал ее не очень высоко, по более плоской траектории, чем у Кравцова, но с хорошим разгоном. Неглубокий вдох, короткий через нос, боль в боку слегка отпустила.

Помощник побежал смотреть результат.

— Двадцать восемь и шесть.

Записали.

Неплохо. Личный рекорд за лето был двадцать восемь и три, на тренировке в августе, до плеврита. Сегодня двадцать восемь и шесть.

Прибавка три сантиметра, в условиях, когда мне надо беречь бок и не давать ему острые скруты. Это значит, что техника устоялась, тело отработало на максимум.

— Мещеряков. — Это один из сердобской ДЮСШ. Второй после Кравцова в их группе.

Мещеряков подошел к линии, он выше Кравцова на полголовы, длиннорукий, с резким, дерганым движением в плечах. Разбег чистый, кросс правильный, выпуск технический.

Граната ушла высоко, тяжело, но в полете чуть провалилась, потому что Мещеряков слишком много забрал вверх, и часть энергии ушла в высоту, а не в дальность.

— Тридцать и две.

Затем метал третий из ДЮСШ, пониже ростом, поплотнее, с короткими руками. У него получилось хуже, техника чистая, но рычаг не тот.

— Двадцать шесть и девять.

Дальше прошли остальные, самое дальнее кинул Усов из Бекова, на двадцать четыре метра.

Вторые попытки пошли по тому же кругу. Кравцов на этот раз пошел осторожнее, выдал тридцать четыре и одна. Я метнул на двадцать девять и две.

На третьей попытке я попробовал прибавить, увеличил разбег на полтора шага, ушел в более резкий кросс. Бок отозвался острой болью, но я стерпел, задержал дыхание и метнул гранату. Двадцать девять и шесть.

Кравцов с третьей попытки кинул на тридцать четыре и три. Это и стал его итоговым результатом.

Судья подошел к фанерному щиту у судейской, и приколол кнопкой свежий лист с протоколом метания. Через десять минут к нему присоединили лист подтягиваний. И отдельный лист с промежуточным зачетом.

Я подошел посмотреть. Все участники потянулись туда же.

Лист промежуточного зачета гласил:

'ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ЗАЧЕТ

после 3-х дисциплин (бег 2 км, подтягивания, метание гранаты)

очки рассчитаны по таблице многоборья ГТО

1. Кравцов А. (ДЮСШ Сердобск) — 247 очков

2. Громов А. (Заря, Урожай) — 244 очка

3. Сенькин В. (ПТУ-3) — 231 очко

4. Мещеряков В. (ДЮСШ Сердобск) — 228 очков

5. Петренко И. (ДЮСШ Сердобск) — 219 очков

6. Никонов Б. (Колышлей СОШ-1) — 214 очков'

…

Три очка отставания. Не пятнадцать, не двадцать, а всего три.

Я посмотрел еще раз и перепроверил цифры.

Зубов тоже стоял у щита. Прочитал. Сделал пометку в блокноте. Не повернулся ни к кому, а ушел в сторону раздевалки.

Кравцов тоже прочитал. Он этого не ожидал, первое место всего с трехочковым отрывом означало, что он где-то недоработал либо я переработал. И то, и другое для него было новостью. Он не сразу повернулся ко мне.

— Громов. — Голос ровный, без сарказма и снисходительности. Впервые деловой. — Ты, как я смотрю, тут не зря топчешься. Ну, до стрельбы час сорок. Ты в тире раньше был? Умеешь стрелять? Тут тир ДОСААФовский, ТОЗ-восьмая, дистанция двадцать пять метров. Лежа с упора, пять выстрелов.

— Кое-что умею. — Ответил я.

— Ну, посмотрим. — Он отошел.

Я посмотрел на громкоговоритель, ожидая следующего сообщения. На небе пробивалось солнце, неярко, тусклой монетой на небосклоне.

Громкоговоритель объявил:

— Вниманию участников. Перерыв до плавания час двадцать минут. Автобус на бассейн при заводе подается к стадиону в десять тридцать. Прошу собраться у северного входа. Стрельба после плавания, в пятнадцать часов, тир ДОСААФ.

Зубов на крыльце раздевалки закурил «Беломор». Ефимов вышел из судейской с папкой подмышкой, посмотрел на щит и привычно отметил карандашом в бумагах.

Автобус подали к северному выходу стадиона в десять тридцать ровно. Это был старый ПАЗ-672 кремового цвета, с округлым кузовом, бортовым номером «47» на правом крыле и табличкой за лобовым стеклом: «Спецрейс. Стадион — бассейн».

Двигатель работал на холостых, выхлоп шел сизый, через щель в неплотно прикрытой задней двери просачивался теплый воздух из салона, печка включена всю дорогу от парка автобусов.

Двенадцать участников расселись по двум сторонам прохода, на дерматиновых сиденьях, лоснящихся от долгой эксплуатации, с прорехами и заплатами из изоленты. Кравцов сел сразу за водителем, у самой передней дверцы, рядом Сашка-длинноногий.

Толик-конопатый через проход. Остальные разместились в задней половине салона. Я сел один у окна, посередине, поставив сумку-авоську с плавками и шапочкой рядом на свободное место.

Водитель пожилой мужик, в кепке-восьмиклинке и серой рубашке под пиджаком, закрыл дверь рычагом и отжал сцепление. ПАЗ дернулся, двигатель загудел и мы поехали.

Три квартала от стадиона до бассейна заняло пять минут езды, по улице Спортивной, потом направо по Первомайской, мимо памятника Ленину перед заводоуправлением и проходной маслозавода, той самой, где работает дядя Толя. Затем мимо кирпичного забора с лозунгом «Слава труду!» белыми буквами по красной полосе.

Вышли у одноэтажного длинного здания, серого, с большими окнами в верхней части стены и единственной центральной дверью, над которой висела вывеска: «Бассейн „Дельфин“. Маслозавод им. Кирова. Часы работы: вт. — вс., 8:00–22:00».

У входа стояла очередь, но не наша, а заводская, из мужиков и женщин в простой одежде, видимо, рабочие со смены, пришедшие поплавать в свой регламентный час. Нас провели через служебный вход с торца, узкую дверь без вывески, через которую обычно ходил техперсонал.

Внутри плотно пахло хлоркой, тем самым тяжелым промышленным запахом, который въедается в одежду и потом не выветривается сутки. К хлорке примешивалась влажность, почти осязаемая, теплая, оседающая на лице легкой пленкой.

Раздевалка мужская, длинная, с двумя рядами деревянных скамеек, прибитыми к полу, и шкафчиками вдоль стены из синего фанерного шпона. На дверцах шкафчиков крупные белые цифры от руки.

Замки внутренние, на ключе, его выдавал кассир. На полу серо-белая кафельная плитка, мокрая по краям от босых ног предыдущих посетителей.

По углам скользкие лужицы воды. Через потолочную решетку приглушенно гудела вентиляция.

Нам выдали плавки на всякий случай, у кого не было своих. Серые шерстяные, фабричные, с резинкой.

У меня были свои бордовые, прихваченные еще из Громовки. Шапочка резиновая, белая, с надписью «Спорттовары» по внутреннему краю.

Я быстро разделся. Майку с номером «9» снял аккуратно, не сминая ткань, повесил на крючок.

Брюки сложил по стрелке. Следы горчичника с утра уже окончательно ушли, кожа на боку осталась слегка красноватой, со следами клея. Бок болел на тройку из десяти. Если в воде на раздраженную кожу попадет хлорка будет щипать, но это не критично.

Кравцов разделся через два шкафчика от меня. Телосложение у него как я угадал на разминке, плечевой пояс мощный, грудная клетка глубокая, пресс прорисован, не до кубиков, как у мальчишек на пляже после трех месяцев загара, а как у спортсмена, который тренируется системно, год за годом.

Бедра мускулистые, икры плотные. Спина широкая, с проступающими лопатками. По плечам и груди у него остались капельные следы от мела, не до конца стертые после подтягиваний. Кравцов это заметил, провел ладонью, скривился, потер сильнее.

Сашка-длинноногий привычно стоял рядом. Длинный, худой, с белой кожей и редкими волосами на груди, узкий в плечах, типичная фигура бегуна на длинные дистанции. В воде ему будет тяжело, у худощавых пловцов плавучесть ниже из-за низкого процента жира.

Толик-конопатый наоборот, плотный, коренастый, с короткими руками. Этому будет тяжело в гребке, длины руки не хватит для нормального шага гребка в кроле.

Парень в красной шапочке снял ее, рыжие волосы прилипли ко лбу, тоже оказался худым, с заметной сутулостью. На спине характерная впадина между лопатками, признак слабой мышечной поддержки.

Сенькин из ПТУ снимал майку медленно, в раздевалке смотрел на свои руки, ладони с черными следами заводских работ, которые не отмывается мылом. На плече старая татуировка-наколка, синяя, размытая, в форме якоря, не очень умелая, видимо, школьная или ранняя пэтэушная.

Тело крепкое, рабочее, но не пловца, мышцы плеч и спины забились после подтягиваний, видно по жесткости движений.

Все шумно и торопливо переодевались. Раздевалка наполнилась эхом голосов, плеском воды из соседней душевой, сипом резинок, натягиваемых на бедра.

— А, ну ладно. — Сашка-длинноногий повернулся к Кравцову, поправляя плавки. — В воде-то я тебе сегодня не помощник, Витя. Я плаваю как утюг.

— Ничего, ты на беговой помог. — Кравцов хлопнул его по плечу. — Тут я сам.

Он посмотрел в мою сторону, на этот раз без слов, только скользнул внимательным взглядом. Я уже надел шапочку, натянул на уши и закрепил под подбородком.

Через короткий коридор с побеленными стенами мы прошли в зал бассейна. Я по привычке сделал два коротких вдоха через нос.

Адаптация дыхательной системы к хлору занимает у пловцов первые пятнадцать секунд, кто этого не знает, тот потом долго откашливается на бортике.

Ну что, посмотрим, как получится у меня в воде.