Пятница, четверть седьмого утра. На крыльце еще темно, только над крышей правления тянулась белесая полоса, рассвет нехотя выползал из-за лесополосы.

Воздух стоял неподвижный, холодный, с запахом палой листвы и угольного дыма из трубы соседнего дома.

Серая папка с завязками лежала под мышкой, под пальто, прижатая к боку. Внутри лежали все документы, перевязанные тесемкой.

Заявление, переписанное от руки трижды, прежде чем чернила легли ровно, свидетельство о рождении в твердой обложке; справка из Покровской школы с подписью Бориса Михайловича и круглой печатью, медицинская справка от Анны Ивановны, фельдшера, с пометкой «по состоянию здоровья к обучению годен», четыре фотографии 3×4, сделанные вчера в фотоателье на Советской; согласие матери, выведенное ее аккуратным бухгалтерским почерком, без единой помарки.

Белая рубашка под пиджаком пахла нагретой ватой и углем, мать погладила еще раз, утром, пока я умывался. На воротнике остался едва заметный коричневый след от слишком горячего утюга, под манжетой, не видно.

Под рубашкой тонкая майка-сетка, под ней горчичник, наклеенный в шесть утра на правый бок, между четвертым и пятым ребром, там, где боль садилась плотнее. Ночью кашлял четыре раза. Утром выпил аспирин с молоком, последняя таблетка из пачки, оставалось два дня терпеть до соревнований.

ЗИЛ-130 стоял у ворот молочной фермы, с пустыми бидонами в кузове, выкрашенными в голубой цвет, с белыми инвентарными номерами на боку. Двигатель работал на холостых, прогревался, выхлопная труба коптила сизым дымом.

Мотор стрекотал на малых оборотах, неровно, с подсвистом одного цилиндра. Кабина зеленая, с черной полосой по дверце, фары круглые, бампер передний помят слева, видимо, на прошлогоднем гололеде задел угол силосной башни.

За рулем оказался Толик Нестеров. Старый знакомый подвозивший меня недавно, в той же кепке набекрень, только теперь поверх телогрейки ватник, тоже расстегнутый, и под ним зеленый свитер с вытянутым воротником. Толик увидел меня, опустил стекло, высунул локоть наружу и заорал на всю улицу:

— Земляк! Ты же ходячий мертвец, я смотрю! Чего такой бледный, Громов? Тебя не в город, тебя в больницу везти надо, ей-богу!

— Нет, мне в город надо.

— Ну ладно, в город так в город. — Толик потянулся через сиденье и отщелкнул дверцу. — Запрыгивай. Сегодня без бидонов на молокозавод, наоборот, обратно с фляжками за молоком и в Сердобск за известью, у меня там разнарядка на хозсклад.

На приборной панели валялся новый огрызок, антоновка, свежая, надкушенная вкривь, с белой мякотью и подползшей к центру червоточиной. Рядом коробок «Балтики» серого цвета, с обгрызанными краями, и пачка «Прима» без двух папирос. Под педалью газа на полу обрывок газеты «Сельская жизнь», засаленный до прозрачности.

Я положил папку на колени, придерживая обеими руками. Толик хлопнул по рулю ладонью и выжал сцепление. ЗИЛ дернулся, бидоны в кузове отозвались жестяным звоном, и мы покатили.

Грунтовка тянулась через поля, по-сентябрьски пустые и серые. Стерня после уборки стояла рыжими щетками, с черными полосами от дискования по краям, готовили под зябь.

Где-то на дальнем поле тарахтел трактор, ДТ-75 судя по звуку, с прицепным плугом. Над пашней низко шли грачи, кучно, по двадцать разом, садились, перебегали по бороздам, взлетали и снова садились.

Толик закурил «Приму» от спички, прикурил с третьего раза, потому что спичка ломалась о коробок, огонек задувал ветер из приоткрытого окна. Затянулся, выпустил дым в окно.

— Слышь, Громов, я ж тебя в прошлый раз в спорткомитет вез. С папкой. Помню, серьезно, как танк, ехал. — Он покосился на меня, на белую рубашку под пиджаком, на тщательно зачесанные волосы. — А сегодня, я смотрю, ты прям как на смотрины собрался. Чего, мать тебе нашла невесту в районе?

— В ПТУ еду. На добор.

— Вон оно что, в ПТУ значит. — Толик повторил с той же интонацией, с какой говорят когда кто-то едет в санчасть или в военкомат. — В третий, что ли? На Заводской?

— Он самый.

— Ну, в третьем, я тебе скажу, конкурс среди дураков и прогульщиков. — Он засмеялся, довольный своей шуткой, выпустил дым через нос. — Я серьезно. У меня там брат двоюродный год отучился, потом ушел в армию, теперь шоферит на маслозаводе. Слесарей-инструментальщиков выпускают как пирожки с капустой, а потом эти слесари половину пьют, половину разбегаются по Союзу за длинным рублем. Ты-то на кого пойдешь?

— На слесаря-инструментальщика.

— Ну вот. — Толик хмыкнул. — Героическая судьба.

ЗИЛ пошел по колдобине, кабину тряхнуло, бидоны отозвались протяжным «бам». Пыль из-под передних колес поднималась густым рыжим хвостом, оседала на ветровом стекле, и Толик включил дворники. Резинки прошли всухую, оставили грязные дуги, видимость стала только хуже.

— Слышь, а спорткомитет-то как? Чем дело кончилось?

— Допустили.

— Да ну? — Толик повернулся ко мне всем корпусом, забыв про дорогу, ЗИЛ повело влево к канаве, Толик матюгнулся и выправил руль. — Ну ты даешь, земляк! Я ж говорю, молоток. Когда соревнования-то?

— Завтра.

— Завтра⁈ — Он опять хлопнул по рулю. — То есть сегодня в ПТУ, а завтра на стадион? Ну ты, Громов, дровосек. Прости господи, я бы помер от такого графика. — за разговором он не забывал затягиваться и выпускать дым. — Слушай, а ты случаем не из этих, не из стахановцев? Они тоже все по три плана за день делали и помирали в сорок лет от рака легких. Ты б полегче, а?

Я кивнул. Толик не требовал ответа, ему хватало просто моего молчания.

Мост через ручей, Зорькин, тот самый, бетонный, без перил, с отвалившимся куском с правой стороны, прошли на второй передаче. ЗИЛ сполз по бетону, бидоны загремели особенно громко, Толик морщился.

На той стороне дорога пошла под уклон, в низину, где вечный туман держался в любую погоду. Сейчас тумана не было, его сжег первый солнечный луч, скользнувший через лесополосу, но низина все равно стояла белесая, с инеем на траве по краю канавы.

— Я ж смотрю, у тебя бок болит, — сказал Толик, не глядя на меня и уставившись на дорогу. — Ты этой рукой, правой, держишься. Не выкручивай, я наблюдательный, у меня жена говорит, я как баба все примечаю.

— Простыл недавно.

— Ну-ну. — Толик хмыкнул. — Простывшие на соревнования не ходят, такие лежат с горчичником и пьют чай с малиной. А ты в ПТУ и на стадион. — Он покачал головой. — Слушай, Громов, я тебя вторую неделю как родного знаю, скажу как старший брат, если разрешишь. Ты куда так гонишь? Тебе сколько лет, четырнадцать?

— Пятнадцать будет.

— Да разница, прости господи. Я в пятнадцать лазил по чужим садам и с рогатками охотился на воробьев, если и читал что-то, только в «Огоньке». А ты с папкой и в рубашке. Ты, парень, какой-то неправильный пятнадцатилетний, я тебе скажу. — Он погасил «Приму» о край форточки, окурок выкинул наружу. — Это не плохо конечно. Наоборот хорошо. Только себя береги. Тебе еще жить долго, надорвешься в пятнадцать, в тридцать уже развалишься.

Я посмотрел в окно. Поля шли ровно, до самой лесополосы, потом уходили вниз, к Хопру, и снова вверх.

Ветер гнал по стерне последнюю желтую солому, перекатывал и прижимал к бороздам. На обочине стояла телега с понурой лошадью, рядом мужик в фуфайке копался в колесе, не торопясь, обстоятельно, как будто впереди у него вся вечность вселенной.

— Я не надорвусь.

— Все так говорят. — Толик опять хмыкнул. — Мой батя тоже не надрывался, а в пятьдесят два слег с инфарктом, теперь сидит на завалинке и плюется на жизнь. Ну ладно, твое дело.

Дорога пошла вдоль лесополосы, тополя стояли наполовину желтые, наполовину еще зеленые, листья сыпались от каждого порыва ветра, кружились, ложились на капот и прилипали. ЗИЛ перевалил еще одну колдобину, потом еще, наконец дорога выровнялась.

Впереди показались первые крыши Сердобска, частный сектор, заборы повыше, чем в Громовке с крашеным штакетником.

— Сорок минут, как и обещал, — сказал Толик, посмотрев на наручные часы «Слава» с потрескавшимся стеклом. — Давай куда тебя? К ПТУ или в спорткомитет?

— На Заводскую.

— Заводская так Заводская. Мне как раз через переезд, нам по пути. — Он переключил передачу, ЗИЛ дернулся, кабину опять тряхнуло. — Слушай, Громов, а вернемся как? Я сегодня обратно к шести, у хозсклада. Если успеешь, подберу.

— Сегодня я у дяди Толи ночую. На Пушкинской.

— А, ну тогда удачи, спортсмен. — Толик улыбнулся, широко, по-доброму. — Кепку держи, экзамен сдавай, а в субботу рви всех к чертовой матери. И этим городским мордам с дюсши покажи, что в Громовке тоже не валенки. Понял?

— Понял.

ЗИЛ въехал в Сердобск со стороны элеватора. Сначала пошли заборы, потом первые двухэтажные дома, асфальт, настоящий, с разметкой, с бордюрами, с фонарными столбами.

В лужах после ночного дождя лежали желтые листья, между домами тянулись провода, на одном из них сидела ворона, чистила перья. У хлебного магазина стояла очередь, женщины в платках и с авоськами, разговаривали, переминаясь с ноги на ногу.

На переезде шлагбаум опущен, постояли минуты три. Прошел маневровый паровоз ТЭМ2 с тремя пустыми платформами, прогудел протяжно, грохоча по рельсам и пропал.

Шлагбаум поднялся, ЗИЛ покатил дальше, по Заводской, мимо забора с лозунгом «Решения XXIV съезда КПСС — в жизнь!», длинного панельного общежития химзавода с балконами, увешанными бельем и тира ДОСААФ с зеленой вывеской и закрытыми ставнями.

Толик остановил у одноэтажного здания из силикатного кирпича. Открыл дверцу, протянул руку, пожал крепко, по-мужски.

— Ну, давай, Громов. Не позорь Громовку.

— Постараюсь.

Я перемахнул через подножку и захлопнул дверцу. ЗИЛ моргнул габаритами, газанул, бидоны в кузове звякнули последний раз, и машина покатила к переезду, оставив за собой синий выхлоп и запах топлива.

На Заводской улице тихо. Где-то за забором выла электросварка, прерывисто, с шипением. У ворот завода прошел дядька в спецовке, с авоськой, в которой звякнули три пустые бутылки из-под кефира.

Над входом в училище висела та же вывеска, по три слова в столбик, белыми буквами по красному, по краям слегка истертая: «Профессионально-техническое училище № 3 Пензенского областного управления профтехобразования. Система 'Трудовые резервы».

Из-за угла здания, со стороны мастерских, тянуло запахом горячего металла и столярного клея, смолистого, сладковатого, с кислым оттенком окалины. За окнами мастерской мелькала тень, кто-то наклонялся к станку, потом выпрямлялся.

Слышалось ровное жужжание токарного станка, ДИП-200 по звуку, и далекого, прерывистого визга отрезной пилы. На козырьке над входом сидел серый голубь с сизым отливом, чистил перья и косился вниз одним глазом.

Я толкнул дверь. Внутри пахло линолеумом, мастикой и хозяйственным мылом. Знакомый узкий и длинный коридор, с крашеными в бледно-зеленый цвет стенами на высоту человеческого роста и выбеленными начисто выше. Пол свежевымытый, в углу у стены ведро с серой тряпкой, от них несло нашатырем.

Стенды на стенах те же, что и неделю назад. Фотографии молодых парней в ватниках поверх синих рабочих курток, с грамотами в руках. «Наши выпускники на производстве», парни постарше, в белых каплевидных шапочках литейщиков, на фоне станков.

Еще я заметил «Правила внутреннего распорядка», два тесных столбца машинописного текста под стеклом, где пункт первый требовал являться на занятия за десять минут до звонка, а пункт восемнадцатый запрещал курение в помещении и в радиусе трех метров от входа.

Стенд «Спортивная слава ПТУ № 3» все также висел дальше по коридору, у самого поворота к учебной части.

Я еще раз посмотрел на фотографии команды по легкой атлетике, с районных соревнований ДОСААФ и лыжных гонок, с зимней спартакиады. Со вздохом поглядел на вымпелы на красной материи под стеклом, за победу в первенстве ДСО «Трудовые резервы», ДОСААФ и по легкой атлетике. Под вымпелами дипломы.

Я постоял у стенда чуть дольше, чем требовалось.

В этот момент в коридор из боковой двери вывалила группа учащихся. Шесть человек, в синих хэбэшных рабочих куртках поверх свитеров, в кирзовых ботинках. Двое в кепках, остальные коротко стриженные.

Прошли мимо меня, от мастерской к раздевалке, обдав смесью запахов, машинное масло, пот, табачный дым, пропитавший куртки за смену. Один задел меня плечом, не извиняясь, обернулся и окинул взглядом, отметив рубашку, пиджак и папку под мышкой. Сплюнул на линолеум.

— Иди, иди, абитура, не задерживайся, — буркнул он своим, и компания двинулась дальше, гулко гогоча над чем-то своим.

У поворота кто-то затянул хриплым голосом «Ой, мороз, мороз», другой подхватил, перевирая слова, третий ввернул матерное. Все рассмеялись. Хлопнула дверь раздевалки, голоса стихли.

Я постучал в дверь учебной части. Три раза, коротко и негромко.

— Войдите.

Голос у Нины Георгиевны тот же, чуть усталый, стол завален бумагами, у каждого второго учащегося что-нибудь да не так.

Кабинет все такой же. Шкаф с папками, сейф в углу, портрет Ленина на стене, под ним календарь Союзпечати на 1971 год с фотографией Кремля.

На столе пишущая машинка «Москва», графин с водой, накрытый перевернутым стаканом, чернильница с фиолетовыми разводами на промокашке. У окна на батарее сохло вафельное полотенце.

Нина Георгиевна сидела на том же месте, в темно-сером платье с белым воротничком, на носу очки на цепочке. Перед ней лежал журнал в коленкоровой обложке с газетными закладками. Она подняла глаза, посмотрела поверх очков, узнала не сразу.

— А, это вы, Громов. Из Покровской школы. Пришли все-таки.

— Пришел. Вот, документы принес.

— Ну, проходите, садитесь. — Она кивнула на стул напротив, простой, фанерный, с гнутой спинкой. — Только быстро, у меня в десять педсовет.

Я сел. Положил папку на стол и развязал тесемки. Документы достал по одному, в том порядке, в каком собирал.

Нина Георгиевна взяла стопку, перелистала, почти не читая. Посмотрела и кивнула. Справку из школы поднесла к глазам, прочитала внимательно оценки за восьмой класс и проверила печать.

— Четыре по математике, четыре по физике, тройка по русскому. Литература четыре. Поведение примерное.

— Так и есть.

— Тройка по русскому это не блестяще. — Она посмотрела поверх очков. — На диктанте у вас будут полтораста слов с запятыми и причастными оборотами. Если завалите диктант, никакая тройка вам не поможет, у нас в этом году принимаем только тех, кто пишет без грубых ошибок. Вы это понимаете?

— Хорошо.

— Слесарь-инструментальщик это вам не сапожник. — Она положила справку на стол и машинально выровняла угол. — Тут надо уметь читать чертежи, составлять технологическую карту, считать в уме плюс-минус сотую миллиметра. Надо быть грамотным. Не то что иные приходят, расписаться не могут, вместо подписи ставят крестик в анкете. Один вон такой в прошлом году поступил, через месяц учебы забыл как правильно склонять слово «инструмент». Зато у него папа в райкоме. — Она криво усмехнулась. — Великие специалисты подрастают.

Медсправку Нина Георгиевна изучала дольше. Поднесла к свету окна, прочитала, перевернула и посмотрела печать.

— Анна Ивановна Петрова, фельдшер Покровского медпункта. — Она положила бумагу. — К обучению годен. Хорошо. А вот тут, — она ткнула пальцем в нижнюю строчку, — что это значит «легочные заболевания в анамнезе отсутствуют»? Это правда? Громов, я не из любопытства спрашиваю. У нас в мастерской абразивная пыль, в литейке формовочная смесь, в курилке я уж не говорю. Если у вас слабые легкие, через год кашлять будете на всю общагу, а через два обходной лист в руки и до свидания. Я не запугиваю, а предупреждаю сразу.

— Я совершенно здоров.

Она испытующе посмотрела на меня. На лицо, белую рубашку, руки на коленях. Под рубашкой горчичник въелся в кожу, начало жечь по-настоящему, но руки лежали ровно.

— Здоров, значит. — Нина Георгиевна сняла очки, протерла стекла платочком из кармана и надела обратно. — Ну, дай Бог. Ваша Анна Ивановна, я ее не знаю, но если она написала, значит, за подпись отвечает. Это уже не моя забота.

Она перешла к фотографиям. Развернула кулек, выложила на стол серо-матовые карточки, с белой каемкой по краю.

На фото везде я, в той же белой рубашке без пиджака, волосы зачесаны назад, лицо ровное, без улыбки. Фотограф в ателье на Советской поворачивал мне голову на полсантиметра вправо, потом также влево, сказал «сидите ровно» и нажал грушу.

— Фотографии хорошие. Серьезный молодой человек на фотографиях. — Нина Георгиевна хмыкнула. — Если б вы у меня в группе такой серьезный сидели на уроке, я бы вам отдельную грамоту выписала. У меня там сидят такие физиономии, что от одного взгляда мел на доске крошится.

Согласие матери она прочитала молча, дважды. Подпись внизу, аккуратная: «Громова Н. М.», и дата.

— Мать, значит, в курсе. Это хорошо, что в курсе. У меня в позапрошлом году один такой ходил, поступил, два месяца учился, потом мать приехала из района, оказалось, она думала, что парень в школе. Скандал был на весь техникум. — Она сложила все обратно в стопку, выровняла. — Вы, Громов, не такой, как я вижу. Вы серьезный.

— Стараюсь.

— Стараться мало, надо делать. — Она открыла журнал и провела пальцем по строкам. — Так. Записываю вас на собеседование к Ивану Тимофеевичу на двадцать четвертое, среда, в одиннадцать утра. Документы оставьте, я их положу в личное дело. Диктант двадцать четвертого в девять, в кабинете русского языка, второй этаж, направо. Математика двадцать пятого в девять сорок, в том же кабинете.

— Понял.

— Что там по секции спрашивали в прошлый раз? — Она посмотрела поверх очков. — Не передумали?

— Не передумал.

— Крюков на месте сегодня? — Она задумалась на секунду. — Сегодня пятница, после обеда у него секция в зале. Зал во дворе, отдельное здание, за мастерской. Если хотите, зайдите и познакомьтесь. Только скажите, что от меня.

— Хорошо спасибо.

— И последнее. — Она закрыла журнал и положила ладони на обложку. — Я вам в прошлый раз говорила, у нас в субботу двое наших на стадион «Труд» едут. От Крюкова. Многоборье ГТО.

— Да, помню.

— Вы по чьей заявке идете? От «Урожая»?

— От «Зари». Через нашего бригадира.

— А, колхозная заявка. Понятно. — Нина Георгиевна кивнула. — Ну, удачи. Я Крюкову скажу, что вы будете. Пусть присмотрится. У нас тренеры на молодых смотрят, кого можно под крыло. Хорошему легкоатлету в «Трудовых резервах» дорога открыта, понимаете?

— Понимаю.

— Вот и хорошо. — Она встала, подошла к шкафу, открыла дверцу, достала картонную папку с надписью от руки «Личные дела абитуриентов 1971/72» и засунула мои документы внутрь. Вернулась за стол. — Все, Громов. Двадцать четвертого в девять.

— До свидания, Нина Георгиевна.

— До свидания. — Она уже смотрела в журнал, водила пальцем по фамилиям.

Я встал и аккуратно задвинул стул. Папку оставил на столе и вышел в коридор. Дверной замок щелкнул за спиной.

В коридоре стало шумнее. Из мастерской доносились удары, мерные, тяжелые, видимо, там рубили зубилом.

Где-то наверху, в учебном корпусе, прозвенел звонок, дребезжащий, длинный, как будильник у соседей. Сразу за ним раздался топот ног по лестнице, голоса, смех, чей-то возглас «Серый, иди ты на хрен!», обычный шум перемены.

Я прошел по коридору и вышел на улицу. На крыльце вдохнул осенний воздух. В трубе котельной по-прежнему дрожал жидкий бледный столб.

Голубь с козырька улетел. Под фанерным щитом с расписанием стоял прислоненный велосипед «Урал», без замка, с коричневой кожаной сумкой на багажнике.