Лидия Бентон

Я не знаю, куда смотреть. Повсюду люди кричат, рыдают, визжат так громко, что у меня звенят в ушах. Вспышка молнии разрезает небо как раз в тот момент, когда лорд Бекшем, у которого внезапно отросли волосы, спотыкается о меня и его начинает рвать в кусты.

Айви стоит у алтаря, обмякнув в объятиях Эммета. Я вытягиваю шею, ища глазами родителей, но оборачиваюсь и обнаруживаю, что лицо Брама всего в нескольких дюймах от моего. Он улыбается, и улыбка лениво расползается по его лицу, пока не показывается эта единственная ямочка на щеке.

— Привет, дорогая. Я скучал по тебе.

Я пытаюсь бежать, но каблуки вязнут в траве, и когда я спотыкаюсь, Брам обхватывает мое запястье своей рукой и резко дергает назад.

— Я больше не потеряю тебя.

— Пожалуйста… — мой голос дрожит. — Я не скажу ей.

Он затаскивает меня за ряд живой изгороди, окружающей низинный сад, и обхватывает руками за талию так крепко, что я не могу пошевелиться.

— Нет, не говори так. — Он вздыхает мне в волосы. — Скажи, что ты тоже скучала.

И я ненавижу его за это, но ненавижу себя еще больше. Я вспоминаю сны, которые снились мне последние пять месяцев, — те, после которых я просыпалась с мокрыми от слез щеками, чувствуя, что забыла нечто отчаянно важное. Я скучала по нему, даже когда не знала, что именно по нему.

Он целует меня так сильно, что это приводит меня в чувство. Я толкаю его в плечи, но он намного больше меня. Это лишь злит его сильнее. Он хватает меня за волосы, чтобы поцеловать еще жестче, и я бью его ногой в пах. Он отступает на несколько шагов, его прекрасное лицо искажается от ярости.

— Я не хотел, чтобы всё было так, Лидия.

— Ты только что женился на моей сестре. — Айви. О нет.

Всю мою жизнь, прежде чем я вышла из дома, мама целовала меня в макушку и говорила одно и то же: «Присматривай за сестрой».

Я не могу провалить единственную настоящую работу, которая у меня когда-либо была.

Где-то в хаосе мелькает белое подвенечное платье Айви. Эммет рядом с ней, он осматривает толпу, возвышаясь над всеми. Я машу руками над головой, чтобы привлечь его внимание, но Брам обхватывает меня со спины, прижимая их к бокам.

— Нам пора идти, любовь моя, — шепчет он.

— Нет, — рычу я, впиваясь пятками в мягкую землю.

— Но все так рады тебя видеть.

Я борюсь с ним, проклиная ту крошечную частицу себя, которая благодарна за то, что снова оказалась в его объятиях.

— Просто позволь мне сначала поговорить с ней.

Его прекрасное лицо омрачается.

— Я думал, ты любишь меня.

— Я люблю. — И это самое худшее.

Он выглядит таким печальным, золотой венец в волосах отражает последние лучи солнца.

— Я думал, если ты любишь меня, ты будешь подчиняться.

Мне нечего ответить, только чисто животное сопротивление, когда я бью его локтем в ребра.

— Ты никогда не делаешь вещи проще.

Он вытаскивает меч из ножен на поясе и с силой опускает украшенную драгоценными камнями рукоять мне на висок.

В ушах звенит, во рту вкус металла. Айви. Мои руки тянутся к ней, но я слишком далеко.

И вот я исчезаю.

Мне не нужно открывать глаза, чтобы понять, где я, когда прихожу в себя. Здесь всегда пахло раздавленными лепестками роз. Поначалу, когда я только прибыла во дворец, это был один из моих любимых ароматов, но теперь он ударяет в горло приторно-сладкой тошнотой, и меня выворачивает прямо на пол.

Моя спальня покрыта толстым слоем пыли — кажется, он не позволял никому входить сюда с той самой ночи, когда я ушла. Я провожу пальцем по прикроватному столику, оставляя след в грязи, покрывающей все мои вещи. Они лежат точно так же, как я их оставила: серебряный гребень, синяя лента для волос, ваза с цветами, которые он заколдовал, чтобы они никогда не вяли. Даже мои принадлежности для рисования здесь; мольберт стоит у окна с ромбовидными стеклами, на нем — наполовину законченный пейзаж.

На запястье, там, где Брам схватил меня на свадьбе, остались синяки в форме пальцев.

Меня мутит от боли, но я заставляю себя подняться с кровати с балдахином. Я должна вернуться, я должна ее предупредить.

Дверь в спальню заперта — значит, Брам усвоил хотя бы один урок. Я дергаю ручку так сильно, что дверь дрожит, и снаружи раздается щелчок одного замка, потом другого, а затем дверная рама вспыхивает — чары рассеиваются.

Входит Элори. Моя бывшая горничная выглядит точно так же, как в день моего ухода: розоватая кожа, золотые волосы до пола и платье из ткани, переливающейся, как закат на водной глади.

При виде меня она заливается слезами.

— Моя госпожа, я боялась, что никогда больше вас не увижу.

Я быстро веду подсчет в уме. В первый раз я пробыла в человеческом мире две недели, но здесь это ощущалось как четыре месяца.

— Как долго меня не было?

Она заключает меня в объятия.

— Недолго. — Она считает на своих пугающе длинных пальцах, на лице ее — озадаченное выражение. — Может быть, два года?

— Где он? — спрашиваю я.

— Его Величество отбыл, но он просил меня обеспечить вашу безопасность. — Значит, запереть меня, вот что она имеет в виду.

— Когда он вернется?

— Сейчас никто не может быть уверен.

Она вносит из коридора поднос, уставленный восковыми, неестественно яркими фруктами, пирожными, с которых капает подтаявшая глазурь, и кувшином шипучего вина. У меня текут слюнки, но я не могу заставить себя к этому притронуться. Я месяцами тосковала по еде из Иного мира, жаждала чего-то, чему не могла дать имя. По ночам я пробиралась на кухню и ела всё, что попадалось на глаза, горстями запихивая в рот сырой сахар. Ничто не могло насытить меня. Теперь я понимаю почему.

— Хотите, чтобы я осталась? — спрашивает Элори.

— Нет, мне нужно отдохнуть.

Она кивает:

— Я приду позже, чтобы одеть вас к пиру.

Дверь за ней запирается и снова вспыхивает. Я не пытаюсь проверить замок, а бросаюсь к окну, но оно тоже зачаровано.

Я хватаю самый тяжелый предмет, что попадается под руку — кочергу — и бью ею по стеклу снова и снова, пока пот не начинает течь по спине, а дыхание не сбивается.

Он заколдовал и его тоже.

Я оседаю на пол и бьюсь головой о каменную стену башни, проклиная себя.

У всех сказок фэйри, по сути, один и тот же урок: не ищи ответов в темноте. Но я никогда не прислушивалась к этому так внимательно, как моя сестра.

Когда пришло время заключать сделку, я запаниковала. Я видела так много девушек моего возраста, лишившихся пальцев на ногах или воспоминаний — и всё это лишь ради того, чтобы заполучить мужа, который им даже не нравился.

Было предрешено, что я выйду замуж за Персиваля Чапвика, и мама никогда не упускала возможности напомнить мне об этом.

И долгое время всё было в порядке, правда. Но внезапно это перестало быть чем-то далеким. Мне было почти восемнадцать, и это должно было произойти на самом деле. Мне предстояло покинуть дом, который я знала всю свою жизнь, свою семью, и отправиться жить в дом с мальчиком, которого я едва знала.

Он жил совсем рядом, в конце улицы. За месяц до того, как мне предстояло заключить сделку, я забралась по садовой решетке в его спальню. Он удивился, увидев, как я влезаю в его окно, и попытался поцеловать меня, словно это было единственное, что имело значение. Я оттолкнула его, и он принял это как джентльмен.

— Я хочу поговорить, — сказала я.

— О чем? — он был озадачен.

— О чем угодно.

У него ничего не вышло. Разговор был натянутым и неловким, и я не смогла вынести этого дольше нескольких минут, прежде чем снова вылезти в окно.

Когда я думала о жизни, запертой в доме с человеком, с которым я не могла даже поговорить, мне казалось, что я умираю.

В день Парада Пакта мои губы произнесли слова еще до того, как я осознала их смысл. Я умоляла королеву Мор позволить мне испытать что-то совершенно новое. Отупляющее однообразие моей жизни грозило раздавить меня.

Королева Мор рассмеялась. Она сказала, что даст мне то, чего я желаю, но я никогда не смогу рассказать об этом. Я не поняла, что это означает, что я не буду этого помнить. Она обманула меня. Если бы я была такой же умной, как Айви, я бы предвидела это.

Иные обязаны соблюдать букву закона, но не дух сделки. В этом для них часть веселья. Теперь я это знаю.

Королева определенно неплохо развлеклась за мой счет. Целых два года я несла бремя позора из-за плохой сделки, о которой даже не могла вспомнить. Я должна была стать главной надеждой моей семьи, нашим билетом прочь от стремительно приближающейся нищеты, но в конце концов я совершила те же самые ошибки, что и мои родители. Разве не так бывает всегда?

У меня было предчувствие, что мне не следует принимать ухаживания, что меня ждет нечто иное. И только этой зимой королева Мор наконец выполнила свою часть сделки.

Я проснулась посреди ночи со странным ощущением: будто вокруг моей грудной клетки обвязана лента, и кто-то на другом конце тянет за нее. Я последовала за этим чувством на улицу и дальше по улице. Мои ноги несли меня, словно во сне, прямо до Кенсингтонского парка. Там я нашла необычное дерево, мерцающее, как упавшая звезда. Я положила на него руки — и внезапно оказалась в другом месте.

Первое, что я заметила — там был день. Трава была мягче и немного другого оттенка зеленого, чем в Англии. У деревьев листья были в форме звезд, цветы пахли свежеиспеченным хлебом, а на холме возвышался замок. Он был не похож ни на что из того, что я видела дома: слишком высокий, слишком острый, построенный из чего-то вроде опала, переливающегося на солнце. Я бродила там некоторое время, пока меня не нашли дворцовые стражники. Я была настолько уставшей и голодной, что подумала, будто мне привиделись два ряда острых зубов во ртах их лошадей.

Они отвезли меня в замок, где я обнаружила разгар пиршества. Там были целые горы странной еды. Снаружи палило солнце, но внутри кто-то зачаровал потолок так, что он выглядел как чернильно-черный Млечный Путь.

Там были сотни Иных, кружащихся в платьях, которые струились, словно паучий шелк, играющих на украшенных драгоценностями скрипках, безудержно целующихся прямо у стен бального зала.

Я чуть не рухнула на мраморный пол от благодарности. В тот момент я поняла, что королева наконец выполнила свою часть сделки. Впервые с самого детства я была по-настоящему взволнована. Я пожалела, что Айви не было со мной. Это было всё, о чем мы когда-либо мечтали.

И там, в самом центре этого торжества, был Брам.

Он сидел на великолепном золотом троне на возвышении, наблюдая за всей вечеринкой. Его черный дублет был наполовину расстегнут и расшит звездами, точь-в-точь как на потолке. Корона его была сделана из витого серебра, напоминая ветви дерева, и сочеталась с единственной серьгой, спускавшейся до самого плеча. Он сидел, закинув ногу на ногу, подперев голову рукой, словно ему было скучно. Я помню, как подумала: «Как можно скучать при всем этом?»

Толпа расступилась, когда стражники привели меня к нему.

Он улыбнулся так, как умеет только Брам — той улыбкой, которая озаряет всё его лицо, и сказал:

— Пожалуйста, не бойся. Тебе здесь очень рады.

Мне следовало бы сказать ему, что я хочу домой — это было бы разумно, — но я хотела остаться. Я танцевала на пиру до тех пор, пока мои ноги не начали кровоточить, делая мраморный пол скользким. Стоило мне протянуть руку, как мой бокал наполнялся. Когда я уставала танцевать, я валилась на банкетный стол, и передо мной появлялась тарелка, полная цукатов и сладостей, которые я даже не могла описать. Это было лучше всего, на что я осмеливалась надеяться. Я ни разу не вспомнила о доме.

Брам приготовил для меня в замке комнату, украшенную в моих любимых тонах. Его слуги принесли мне приданое из платьев придворного фасона и вплетали цветы в мои волосы.

Прошло несколько недель, прежде чем на меня навалилась меланхолия. Всё началось со снов о сестре. Чем дольше я оставалась в Ином мире, тем туманнее казалась моя жизнь в Лондоне, будто она случилась с кем-то другим. Я должна была узнать Брама, я должна была скорбеть по своей семье, но каждый раз, когда воспоминания казались близкими, они снова ускользали, просачиваясь сквозь пальцы.

Чем больше времени мы проводили вместе, тем чаще Брам замечал мою неясную, необъяснимую печаль. Поначалу это случалось во время простых дневных занятий. Мы катались верхом по дворцовым землям и собирали фрукты в садах.

У Брама было только одно правило. После той первой ночи мне было строго запрещено посещать его придворные пиры. Он настаивал, что они небезопасны для меня. Но я жаждала радости танца, и мне было одиноко. Брам исчезал, порой на несколько дней, и я думала, что он внизу, веселится без меня.

— Я хочу, чтобы ты была здесь счастлива. Это место может стать твоим домом, если ты позволишь, — говорил он, вытирая слезы с моих щек. Каждый день в моей комнате появлялись пирожные, которые на вкус были в точности как по рецепту на день рождения мистера Фробурга. На моем туалетном столике появился тот же самый набор щеток из стерлингового серебра, что был у меня в спальне дома. Он приносил мне краски, уголь и пастель. Я рисовала до глубокой ночи, пока снизу доносилась музыка празднеств. На рассвете Брам ложился в постель рядом со мной и гладил по волосам, пока я плакала.

Он любил не так, как я представляла себе любовь. Он держал меня так, словно хотел поглотить целиком. В то время я думала, что от этого всё становится только лучше.

Я не удивилась, когда он попросил меня стать его женой. Однажды ночью, под странными двойными лунами Иного мира, он надел мне на палец кольцо с лунным камнем и предложил стать его невестой. Я бросилась в его объятия и поцеловала так сильно, что на следующее утро мои губы были в синяках. Он отстранился, улыбаясь:

— Ты забыла сказать «да».

Мы устраивали банкеты, ездили на пикники, и он даже приказал принести в тронный зал кресло для меня, чтобы я могла сидеть рядом, пока он занимался официальными делами. Однажды, когда мы обедали в садах, он надел мне на голову венок из маргариток и сказал, что я — королева Иного мира. Я просто смотрела на него, пораженная его красотой.

— Разве нам не нужно что-то более официальное?

— Я король — что может быть официальнее этого?

Но мне было мало. В преддверии свадебной церемонии я становилась опасно грустной и невыносимо навязчивой. Я обвивалась вокруг него в постели и умоляла не оставлять меня. Я чувствовала, как он начинает скучать со мной, и не знала, как это исправить. Я приказывала придворным портным шить для меня платья поинтереснее, рисовала ему картины, разбила розовый сад, но ничто не могло удержать его внимание. Он уходил каждую ночь пировать без меня.

Утром в день нашей свадьбы Элори, которая была, пожалуй, моим единственным настоящим другом в Ином мире, одела меня в платье из десятков слоев тончайшего паучьего шелка. Оно ложилось рюшами и волнами, будто я выходила из морской пены. Лицо закрывала вуаль, за что я была благодарна. Охваченная непоколебимым чувством одиночества, я проплакала всю долгую дорогу к алтарю.

Присутствовал весь двор Брама, а также представители соседних территорий Благого двора. Дворец утопал в цветах и гудел от музыки. Я шла к алтарю в одиночестве, сжимая букет роз, пахнущих свежевыпавшим дождем. Мне хотелось, чтобы шлейф несла моя сестра, но я забыла о своей грызущей печали, как только Брам обернулся и улыбнулся мне.

Мы обменялись клятвами, и он надел мне на голову тяжелую золотую корону, которая, по его словам, когда-то принадлежала его матери. Знала ли я его мать? Мне казалось, что должна была, но эта мысль улетучилась, едва возникнув.

Я надела кольцо на его палец, и он поцеловал меня — крепко, точно так же, как в день, когда я обещала выйти за него замуж. Отстранившись, он улыбнулся и сказал нечто странное:

— Я сейчас вернусь.

Он сорвался с места, пробежал по усыпанному лепестками проходу и выскочил за дверь.

— Брам? — крикнула я вслед, подбирая юбки и пытаясь побежать за ним. Но внезапно я моргнула, проснулась и обнаружила, что снова в своей комнате.

Я встала с постели — всё еще в свадебном платье — и открыла дверь. Она не была заперта, и в коридоре меня никто не ждал. Босиком я прокралась по холодным каменным полам обратно в главный зал замка, где без меня в самом разгаре шел свадебный пир.

Брам был в углу — вернулся с того места, куда убегал, — с ужасным выражением лица. Я никогда не видела его таким злым. Он был поглощен разговором с моим наименее любимым советником, человеком с жестоким ртом и черными волосами, которые занавесом спускались до самого пола.

— Все точно так же! — негодовал Брам, и кольца на его пальцах стучали друг о друга, когда он активно жестикулировал. — Она одна из его подданных. Она была коронована дважды. Я не вижу, в чем проблема.

Советник задумался:

— Значит, это должно произойти на английской земле.

Брам выругался и залпом осушил кубок до дна. Он вздрогнул, когда наконец заметил меня у себя под локтем.

— Ты что здесь делаешь? — в его голосе прозвучали жестокие нотки, которые мне совсем не понравились.

— Это наш свадебный пир, — растерянно ответила я.

Брам протянул руку, и его кубок наполнили снова. Он осушил и его.

— Ладно, конечно.

Он зашагал прочь. Я не знала, что еще сделать, кроме как взять себе напиток. Глаза защипало, и я отчаянно хотела чем-то занять руки, лишь бы не крутить постоянно обручальное кольцо на пальце.

Вино фэйри оказалось крепким, и мне следовало быть осторожнее. Я выпила один бокал, может быть, два, и опомнилась, уже кружась в танце, увлеченная толпой придворных.

Но это было совсем не похоже на тот пир, который я помнила с первой ночи. Всё было испорчено, как прокисшее молоко. Музыка звучала в странном минорном ключе, смеющиеся лица обитателей дворца внезапно стали напоминать шакальи морды, а танцпол был испачкан кровью.

Я начала искать источник, беспокоясь, что кто-то ранен и ему нужна помощь, и именно тогда я их увидела. Первые люди, которых я встретила за добрый год. Их было около дюжины — истощенные, в лохмотьях. Их лица были пусты, глаза подернуты поволокой, словно они даже не понимали, что танцевали до кровавых мозолей. Их околдовали фэйри, которые стояли в углу и громко хохотали, наблюдая за их мучениями. А там, на троне, смеясь вместе со всеми, сидел Брам.

Я выбежала из зала обратно в свою спальню, но не стала запирать за собой дверь.

Не в силах уснуть, я прождала до рассвета. Я сорвала с себя свадебное платье, надела то самое, в котором приехала, и оставила обручальное кольцо на туалетном столике. Я прокралась через замок, стены которого теперь знала хорошо, и следовала за винтовой лестницей, петляя всё ниже и ниже, пока не достигла сырой темноты подземелий.

Люди с пира были заперты там, в крошечных каменных камерах, покрытые грязью. Они были настолько истощены, что могли просунуть целые руки сквозь прутья, и их грязные, обломанные ногти тянулись ко мне.

Они умоляли меня о помощи на странных диалектах, некоторые из которых я едва могла разобрать.

— Как долго вы здесь? — спрашивала я.

Они даже не помнили. Но каждый из них родился в 1400-х годах. Вы можете себе представить? В этом подвале более четырехсот лет?

— Какой сейчас год? — спрашивали они.

У меня не хватило духу сказать им, что сейчас 1848-й. Или это так? Время там казалось такой ускользающей субстанцией.

Они были родом из той Англии, где встречи с «народцем» были обычным делом. Родители предупреждали детей держаться подальше от высоких незнакомцев в лесах и никогда не следовать за музыкой, которая, казалось, исходила из ниоткуда. Они не вняли предупреждениям и заплатили за это. Теперь их поднимали из камер во время пиров, чтобы использовать как нечто более никчемное, чем просто глоток вина фэйри.

Они умоляли меня освободить их. Я была первым человеком, которого они видели за четыре столетия. И что я могла сделать?

Ключ от их камер висел прямо там, на крючке, словно его повесили у них на глазах, чтобы лишний раз помучить. Я просунула его сквозь прутья, но они подняли такой лязг, отпирая замки, что стражник проснулся. Он бросился на меня, но один из пленников с такой силой распахнул тюремную дверь, что стражник отшатнулся, и я успела сбежать.

Я бежала так быстро, как только могла, пока мышцы ног не начали гореть, а дыхание не перехватило. Я вырвалась из дворца обратно к лесу, где впервые появилась. Я тыкала руками в каждое дерево, пока они не превратились в окровавленное месиво, и наконец что-то открылось, и меня вышвырнуло посреди Лондона, стерев мою память начисто. Я любила его. Я любила его. Но я не могла остаться.

Теперь я знаю две истины, которых не знала тогда.

Первая: нет большего оскорбления для фэйри, чем обмануть его.

Вторая: однажды полюбив тебя, они тебя не отпустят.

Кочерга с грохотом падает на пол, и я направляюсь к туалетному столику — не в знак поражения, а с осознанием того, что теперь это будет битва иного рода. Мое обручальное кольцо лежит ровно там, где я его оставила. Оно сверкает в угасающем дневном свете, каким-то образом не покрытое пылью, в отличие от всего остального. Еще один отблеск металла привлекает мое внимание, и я тянусь вверх, обнаружив ожерелье, висящее на остром пике зеркала. Мое дыхание перехватывает, когда оно ложится мне в руки — прохладное, приятное на ощупь. Я поднимаю его к свету, и из груди вырывается сдавленный крик. Это ожерелье на золотой цепочке с маленькой жемчужной подвеской в виде буквы «А». В ней не хватает одного камня — крошечный золотой кратер прямо по центру.

Мои руки дрожат, когда я прячу его за пазуху, где оно покоится прямо у сердца. Затем я снова надеваю обручальное кольцо на палец и начинаю ждать.