Глава вторая

Три месяца спустя

Двери ателье распахнуты настежь, и внутри столько суеты, что она не помещается в стенах мастерской. Девушки и их матери высыпают на тротуар такой плотной толпой, что нам приходится прокладывать путь локтями.

Портниха медлила с тем, чтобы удлинить подол платья моей сестры под мой рост, и я прекрасно понимаю почему: в последние годы мы тратили недостаточно денег, чтобы считаться приоритетными клиентками. Моя мать тоже это понимает, но продолжает улыбаться той своей вымученной, напряженной улыбкой.

Я бы предпочла прийти в другой день, когда народу поменьше и есть где спрятаться, но завтра первое мая, и терять время нельзя.

Весь Лондон охвачен безумием. Начало сезона — момент, когда дебютантки выстраиваются в очередь, чтобы заключить сделки с королевой, — это единственное, о чем все говорят.

Большинство граждан Англии заключают свои сделки в другие дни. Тронный зал королевы открыт каждое воскресенье с полудня до полуночи, и любой, кто пожелает торговаться с ней, может сделать это в указанное время. Одни заключают сделку, как только достигают совершеннолетия; другие ждут до зрелости, пока не находят то, чего желают достаточно отчаянно, чтобы пойти на договор.

В Мидлендсе говорят, что удачнее всего заключать сделку в первое воскресенье месяца. Девушки из Бристоля всегда делают это, надев туфли на левую ногу. Люди из Ливерпуля приходят к дворцу с ожерельями из собственных заплетенных волос. У графств, деревень и семей есть свои суеверия относительно этого обычая, укоренившиеся за четыреста с лишним лет.

Некоторые не заключают сделок вовсе.

Но от девушек вроде меня — девушек с титулами или деньгами, достаточными, чтобы купить влияние иным способом, — ожидается, что мы будем торговаться в тот же день, когда выходим в свет, официально становясь товаром на брачном рынке.

Наши хитрые сделки ради блестящих волос или более изящных ступней — лишь еще один пункт в резюме будущей жены, доказывающий, что мы — хорошие девушки. Их называют «Сделки с розой». Сделки, которые делают нас красивыми, хрупкими, милыми — совершенными английскими розами.

Официальный дебют дебютанток всегда проходит первого мая. Шум вокруг аристократок в их лучших нарядах, выстраивающихся перед королевой, настолько велик, что это называют Парадом пактов.

Дверной колокольчик звякает, когда мы входим, но его едва слышно за общим гомоном.

Сестры Олтон опускают глаза, когда я приближаюсь. Младшая отворачивается так резко, что спотыкается о край ковра. Наш позор заразителен, и никто не может позволить себе им заразиться, особенно сейчас.

В углу, рядом со своей матерью с вечно недовольным лицом, стоит Грир Труммер — моя бывшая лучшая подруга. Я судорожно выдыхаю и поворачиваю мать за локоть, чтобы она их не заметила, но уже слишком поздно.

Широко улыбаясь, мама делает большой взмах рукой над головой.

— Леди Труммер, Грир, как мило видеть вас здесь.

Мое лицо горит от стыда, когда все оборачиваются в нашу сторону, и на их лицах читаются презрение и жалость.

— Ты видела ленты вот здесь, мама? — говорю я, пытаясь переключить ее внимание на витрину с шелком и кружевом, но уже поздно.

Мать Грир отворачивается, будто не слышала нас. Грир виновато улыбается, но даже не машет в ответ.

Мама, не обращая ни на что внимания, пересекает магазин, расталкивая по пути дюжину человек.

— Пожалуйста, мама, она занята, — протестую я, но та делает вид, что не слышит.

— Грир, дорогая, Айви сказала мне, что ты нервничаешь из-за завтрашнего дня. Ты справишься просто великолепно. Очень надеюсь, что утренняя прогулка по парку помогла вам обеим успокоиться.

Впервые за много месяцев Грир смотрит на меня. В глубине ее голубых глаз что-то мелькает, когда она понимает, что я солгала.

— Прогулка по парку? — Она в замешательстве. Конечно, в замешательстве. Я месяцами лгала: уходила сидеть в конюшни в одиночестве или бродила по округе, плотно закутавшись в плащ — искала любой повод сбежать из удушающей тоски нашего дома. Я говорила матери, что была с Грир, словно та чем-то лучше остальных. Она бросила меня при первом же дуновении скандала, точно так же, как и все остальные.

Я готовлюсь к худшему, ожидая, что Грир выдаст меня. Она несколько раз моргает, затем поворачивается обратно к моей матери:

— О да, прогулка по парку. Спасибо, леди Бентон, — тихо говорит она. — Айви такая хорошая подруга. Всегда готова найти слова поддержки.

Она поворачивается ко мне. Раньше мы могли понимать друг друга одним лишь взглядом, но я не знаю, что она чувствует сейчас. Связь между нами оборвалась.

— А теперь прошу меня простить, кажется, мама зовет.

Ее мать определенно не зовет ее, но ни одна из нас не говорит об этом вслух.

Я облегченно вздыхаю, когда она уходит.

Портниха подзывает меня, и я встаю на подставку перед трехстворчатым зеркалом, пока вносятся последние правки в мое платье. Я притворяюсь, что не слышу шепота других матерей и дочерей в магазине: «Неужели она всерьез ожидает каких-то приглашений в этом сезоне?»

Когда портниха заканчивает, мама пробивается к прилавку и расплачивается пачкой купюр, на которую мне совестно смотреть.

Мы возвращаемся домой, не обсуждая шепот, который обе слышали, — словно, отказываясь признавать несчастье нашей семьи, мы можем сделать его неправдой.

Лидия дебютировала в свете — и заключила сделку с королевой — две весны назад.

Она вернулась в тот день в своем пышном белом платье с растерянным выражением лица. Она не могла вспомнить, что произошло в тронном зале. Должно быть, она отдала воспоминание в обмен на то, что даровала ей королева, но за два прошедших года мы так и не смогли понять, в чем заключался этот дар.

Ее красота осталась прежней, не проявилось никакого внезапного таланта или мастерства — только дыры в памяти и провальный сезон, который закончился без единого предложения руки и сердца.

Отсутствие брачной партии и ее тайная сделка были постыдны, они стали пятном на репутации семьи. Мама большую часть двух лет твердила, что я — единственная надежда семьи Бентон, хотя мои призрачные шансы на удачный брак испарились, когда разразился скандал с исчезновением Лидии.

Новость о том, что она пропала, достигла мраморных залов лондонского общества еще до того, как солнце успело полностью подняться. Все титулованные дамы по соседству были у наших дверей тем же утром, с корзинками выпечки и выражением озабоченности на лицах. Они чуяли кровь в воде.

И те же самые дамы передавали весть о постыдном возвращении Лидии из рук в руки, словно пирожные на чаепитии. Прелесть благодати в том, чтобы наблюдать, как кто-то лишается ее.

Входя в вестибюль нашего дома, я не могу не думать о той ночи, когда она вернулась. Иногда кажется, что я так и не покинула тот момент.

Это был констебль, который привел Лидию домой, всю покрытую грязью. Он с усмешкой подтолкнул ее локтем в дверь. — Я думал, это почтенное семейство.

Я была уже на вершине лестницы, когда миссис Таттл прокричала на весь дом, что Лидия вернулась.

Мама заплакала, выбегая из своей комнаты, завернутая в халат, и отец подхватил ее, когда у нее подкосились ноги на ступенях.

Я промчалась мимо них к сестре. Моей любимой старшей сестре, той, о которой я рыдала, за которую боялась, ради поисков которой тайком выбиралась из дома.

Я обхватила ее лицо ладонями и обнаружила, что кожа у нее холодная и липкая, словно покрытая утренней росой.

Лидия просто смотрела — молчаливая и неподвижная, будто ее здесь вовсе не было, словно она была призраком.

Затем она обмякла у меня на руках.

Папа и миссис Таттл отнесли ее в комнату, но именно я купала ее, облачала в чистую ночную сорочку и укладывала в кровать.

Именно я первой заметила, что подошвы ее ног были в крови, как будто она потеряла обувь давным-давно.

И именно мне она сказала свои первые слова после возвращения.

Проваливаясь в забытье и возвращаясь в сознание, с бледными губами, она на одно драгоценное мгновение резко очнулась. Ее глаза встретились с моими, как будто она наконец вернулась в свое тело.

— Это того не стоило, — прохрипела она.

— Что не стоило? — прошептала я в ответ.

Свеча у ее изголовья мигнула. — Сделка. — Ее глаза были широко распахнуты, она умоляла меня услышать ее. — Это того не стоило.

Она проспала три дня, и я несла вахту у ее постели; облегчение от ее возвращения и ужас от ее состояния смешивались, образуя чувство, которому я до сих пор не могу подобрать названия.

Когда она проснулась после долгого сна, во мне расцвела надежда, что она снова станет собой, вооружившись правдоподобным объяснением своего исчезновения. Но все, что она смогла предложить — это шитая белыми нитками история о побеге с возлюбленным, каким-то печатником из рабочего класса. Она сказала, что они договорились сбежать, но на дороге на них напали, и ее суженый был убит. Оставшись потерянной и одинокой, она в конце концов нашла дорогу обратно к окраинам Лондона.

Я смахнула со лба сестры прядь волос, прилипшую к влажной коже. — Почему ты лжешь мне? — Мы не лгали. Не друг другу.

Она безразлично уставилась в стену, и что-то внутри меня умерло.

Мама и папа с мрачным видом распространили версию Лидии по городу. Никто из нас не верил в нее, и это была не самая подходящая история, но все же лучше, чем полное отсутствие хоть какого-то объяснения.

Но у лондонских сплетников уйма свободного времени, и вскоре они обнаружили, что в Гретна-Грин не было подано ни одного заявления о браке некой Лидии Бентон.

Меня пригласили на Парад пактов лишь из вежливости, учитывая титул моего отца как маркиза. Но даже если мама и пребывает в отрицании, я знаю: до конца сезона приглашений больше не будет. Мой дебют в свете закончится, едва успев начаться.

Я влетаю наверх, чтобы переодеться к ужину, и замедляю шаг, проходя мимо двери сестры. Я уже знаю, что это плохая идея, но не могу удержаться, поворачиваю ручку и вхожу.

Лидия проводит большую часть дней, запершись в темноте своей комнаты — «поправляет здоровье», как они это называют. Она тратит время впустую, поедая нарезанные фрукты, которые ей приносят на серебряных подносах по первому звонку колокольчика. Это единственное, чего она хочет. Она пожирает целые апельсины, кубики тепличного ананаса и арбуза так, будто голодает и ничто другое не может ее насытить.

Я слышала, как наша экономка, миссис Таттл, жаловалась нашему повару, мистеру Фробургу, что родительская опека сделала нас обеих изнеженными. У меня даже не хватило сил рассердиться на ее сплетни. Она была права. Я была слишком изнеженной. Вплоть до того момента, как моя сестра исчезла, я действительно верила, что мир — это доброе место, которое желает мне всего хорошего.

Шторы в комнате Лидии задернуты, и она кажется лишь бесформенным бугром, ее светлые волосы едва видны из-под одеяла.

Я сажусь на край кровати и кладу руку ей на спину.

— Лидия, завтра Парад пактов.

Она не поворачивается ко мне, но по тому, как поднимаются и опускаются ее плечи, я понимаю, что она не спит.

Она делает вдох. — О?

— Ты уложишь мне волосы, как раньше? Помнишь, как ты использовала мамино ожерелье, чтобы…

Она наконец переворачивается и обрывает меня: — Боюсь, я уже не помню как. Лучше позволь миссис Таттл это сделать.

Она проводит ладонью по своему хмурому лицу. Я не знаю, только что она закончила плакать или только собирается начать, но ее глаза окаймлены красным. — Закрой дверь, когда будешь выходить, пожалуйста.

Я оставляю ее в темноте.

Я не знаю, почему продолжаю давать ей возможность разбивать мне сердце.

Она разрушила мои шансы найти мужа. Ни одна семья с хоть каким-то весом не позволит своему сыну пасть так низко, чтобы жениться на Бентон. Никакого приличного приданого, а теперь еще и никакой чести.

Правда в том, что я ненавижу ее больше всех на свете. Ярость обжигает и неистово рвется из груди, и мне приходится бороться с желанием распахнуть ее дверь и трясти ее до тех пор, пока она не даст мне объяснений.

Но к тому времени, как я дохожу до двери собственной спальни, я начинаю скучать по ней. Я просто скучаю по ней.

Я люблю Лидию тоже больше всех на свете.

Ее легче любить, когда она не передо мной. Она мне нравится гораздо больше, когда ее нет рядом.

Отец уходит спать сразу после ужина, не в силах выносить нервное постукивание моей ноги и вынужденную веселость матери.

В гостиной остались только мама и я. Снаружи на Белгрейв-сквер темно и тихо. Внутри — хор звуков, которые я хорошо знаю: тиканье напольных часов, потрескивание огня и непрекращающийся скрип маминого пера.

Она занимается этим с тех самых пор, как я еще не родилась, выплескивая каждую мысль, посетившую ее за день, в дневник. По всему дому разбросаны целые тома — они втиснуты в книжные полки и стоят шаткими стопками рядом с потертыми креслами.

Я занята собственной перепиской; я в долгу перед Этель, ей нужно ответить. Сейчас ей уже за восемьдесят, она редко покидает свой дом в Брэдфорде, но мы с ней годами переписываемся о нашем общем интересе к фейри. Мне было двенадцать, когда Лидия и Грир сказали мне, что магией одержимы только малыши, а королеву почитают только низшие слои общества, поэтому они больше не хотят говорить со мной об Иных.

Они были правы, по крайней мере отчасти. Только простолюдины, живущие далеко за пределами центральных графств, надевают фальшивые заостренные уши, чтобы отпраздновать День королевы, отмечая день, когда королева Мор прибыла в Англию. Это они вешают ее портреты в старых часовнях и возводят памятники в ее честь. Титулованной девице вроде меня было совершенно не подобающе находить фейри интересными.

Лондонское дворянство любит думать, что мы близки к ней по статусу, хотя, конечно, это не так. Думаю, она позволила нам сохранить традиции Англии, которой когда-то правили люди, — например, наш парад дебютанток, — чтобы дать нам иллюзию, будто у нас еще осталась хоть какая-то власть. Бессмертная королева, позволяющая английскому высшему обществу продолжать наши маленькие ритуалы, — это как снисходительный родитель, протягивающий плачущему ребенку игрушку.

Именно такими мыслями я делюсь в письмах к Этель. Когда Лидия и Грир отвергли меня, у меня остались только тайные письма соседке двоюродной бабушки моего отца. Теперь мы пишем друг другу не так часто, но мне важно знать, что она здорова. Она была единственным человеком, кому я рассказала свою теорию о том, что Лидия провалилась через дверь фейри. Я знала, что она единственный человек на земле, который не будет надо мной смеяться.

— Как думаешь, о чем попросят другие девушки в этом году? — небрежно спрашивает мама, словно только что об этом подумала, хотя последний час она тревожно поглядела на меня поверх своего листа. — У дочери Ито такое милое личико, а денег больше, чем она знает, куда девать. Может, она попросит лучше играть на фортепиано. На концерте в день летнего солнцестояния в прошлом году она не произвела особого впечатления.

— М-м, — я киваю, не давая определенного ответа, и продолжаю пить чай.

— Грир наверняка попросит прибавить несколько дюймов роста, а это никогда не стоит дорого. Помнишь герцогиню Глостерскую? Она дебютировала в один год со мной. Она попросила прибавить три дюйма, и все в ноги. Ей это стоило обоих больших пальцев на ногах, но ведь она же женила на себе герцога, правда?

Мама потирает культю своего левого мизинца, который обрывается сразу после второго сустава. Она отдала его за улучшение памяти. Она так боялась забыть имена и лица во время вихря балов своего дебютного сезона и прослыть невежливой. Теперь она помнит абсолютно все. Отец говорит, что именно то, как она вспоминала мельчайшие детали их прошлых разговоров, заставило его влюбиться в нее. Она заставляла его чувствовать себя увиденным.

Моя мать помнит всех, кто был с ней в один сезон, могла бы перечислить их лица, их титулы и адреса их поместий, словно энциклопедия, но эти люди больше не разговаривают с ней. Они забыли ее так, как она никогда не сможет забыть их. Вот почему она пишет в дневники. Она надеется, что, перенеся всё из своего переполненного мозга на бумагу, она обретет хоть какое-то подобие покоя. Я не уверена, что это помогает.

Она делает еще маленький глоток портвейна и цокает языком. Мне не нравится, как она на меня смотрит. Иногда я боюсь, что она посмотрит прямо сквозь меня, словно я сделана из стекла, и увидит все, что я от нее скрываю. В этом и заключается проблема с матерью, которая помнит абсолютно все: ей почти невозможно лгать.

— И знаешь, как твоя мать, я считаю, что ты совершенна, но ты уже решила, какую сделку заключишь?

Это танец, который мы танцуем. Я выучила эти па так же старательно, как практиковалась в кадрили на уроках танцев, обходя стороной тему Лидии, отсутствия у нее мужа и сделки, которую она не может вспомнить.

Я никогда не должна была оказаться в таком положении. Это всегда была работа Лидии. Отец раньше шутил, что мы — наследница и запасная. Лидия была великой надеждой семьи Бентон. Ее выгодная партия была предрешена. Моей единственной задачей было не мешаться ей и перестать рвать платья, сдирая колени.

— Еще нет. — Я театрально зеваю, готовясь уйти спать.

Но мама просто продолжает смотреть на меня. — Думаю, тебе не помешали бы более гладкие волосы или какой-нибудь изящный талант, например, акварель или виолончель?

— М-м, возможно. — Этот маленький спектакль, который мы разыгрываем, делает меня такой печальной, что мне приходится моргать, чтобы сдержать внезапные слезы. Она должна знать так же хорошо, как и я, что я могла бы быть величайшей акварелисткой на земле, и это не помогло бы мне получить ни одного предложения в этом сезоне.

— Подумай об этом, ладно? У тебя мало времени, а нет ничего хуже, чем поспешное решение.

Я встаю с шелковой кушетки и пересекаю комнату, чтобы поцеловать ее в макушку. — Конечно, мама.

— Дорогая? — зовет она.

Я останавливаюсь в дверях.

— Эта семья не может позволить себе еще одну неудачу. Мы… — Она с трудом сглатывает. — Мы потеряем дом в ближайшие двенадцать месяцев, если ничего не изменится.

Я замираю. Я знала, что дела плохи, но не подозревала, что наше финансовое положение стало настолько катастрофическим.

Я не позволяю слезам пролиться, пока не оказываюсь у себя в комнате. Угли в камине тлеют, отбрасывая в комнату длинные темные тени.

Я смотрю на приглашение на Парад пактов, лежащее на прикроватной тумбочке; его золотые буквы танцуют в отблесках огня на плотном пергаменте цвета яичной скорлупы дрозда.

Я в последний раз записываю слова, которые собираюсь сказать королеве, убеждаясь, что они идеально легли в память, а затем скармливаю бумагу огню.

Хотя я спала беспокойно всю ночь, меня будит птичий щебет. Я переворачиваюсь и смотрю на чистое синее небо весеннего лондонского утра. Это особое чувство, оно поселилось где-то в щиколотках: сегодня моя жизнь изменится.

В голове звучат слова Лидии. Это того не стоило. Сделка того не стоила.

Я — не моя сестра.

Я позабочусь о том, чтобы моя сделка стоила того.

Когда заключаешь сделку с фейри, нужно быть готовым заплатить цену. Но есть один просвет. Мне нечего терять.