Глава первая

Настоящее

Лондон, февраль 1848 года

Лидия пропала восемь дней назад, и я начинаю бояться, что однажды утром родители проснутся и обнаружат, что моя постель тоже пустует.

Шорох в темном переулке слева заставляет меня вздрогнуть, но это всего лишь крыса, роющаяся в куче мусора.

Я прошла мили, дрожа от холода, не обращая внимания на оклики гуляк и перешагивая через полуживых нищих. Обычно родители говорят не обращать на них внимания, мол, у них была та же возможность заключить сделку с королевой, что и у всех остальных, но сегодня их игнорировать куда сложнее.

Моя свобода обычно ограничивается прогулками по парку под руку с мамой или безопасным уютом нашей семейной кареты. То, чего мне недостает в опыте, я компенсирую уверенностью в себе. Только сейчас эта уверенность кажется какой-то хрупкой, а сама я — потерянной и промерзшей до костей.

Я думала, будет безопаснее держаться главных дорог, чем рисковать и в одиночку пробираться через чернильную тьму Гайд-парка, но один неверный поворот на извилистую улочку сбил меня с толку окончательно. Даже свет газовых фонарей здесь едва теплится. Колючий февральский воздух густ от угольной пыли, поглощающей те крохи света, что исходят от пламени. Я откидываю капюлон и вглядываюсь в небо, пытаясь сориентироваться. Кассиопея должна быть на севере, но звезды мерцают слишком тускло, чтобы быть уверенной. Блуждающая слеза вытекает из уголка глаза и скатывается в ушную раковину.

Я целыми днями обыскивала комнату Лидии, тщетно молясь о хоть какой-то зацепке, объясняющей её внезапное исчезновение. Словно она растворилась в пустоте, но я отказываюсь в это верить.

Сегодня ночью, когда мама, папа и наш немногочисленный штат прислуги отправились спать, я накинула плащ, закуталась в самый толстый шарф отца и ускользнула в ночь.

Может, я была храброй, как рыцари из тех историй, что мы с Лидией читали в детстве — благородной и движимой любовью, — а может, мне просто хотелось почувствовать хоть что-то, кроме сводящего с ума ужаса, который поселился во мне с момента исчезновения сестры.

Полиция говорит, что она либо сбежала с возлюбленным, либо мертва, но я им не верю. Она бы сказала мне, если бы планировала побег, а если бы она была мертва — я бы это почувствовала. Не существует такой вселенной, в которой сердце моей сестры перестало бы биться, а я продолжала бы жить, не изменившись.

Мое дыхание вырывается облачками пара, пока я сворачиваю в очередной переулок. Я с облегчением вздыхаю, когда наконец узнаю, где нахожусь.

Ворота Кенсингтонского дворца маячат вдали, словно разверстая пасть, а рядом с ними высятся темные тени Королевской гвардии.

Я перебираю пальцами прохладную поверхность ожерелья, спрятанного глубоко в кармане плаща, словно талисман. Мне нужно действовать с умом: возможно, снова обойти Гайд-парк кругом и пробраться черным ходом. Мне не нужно подходить слишком близко к самому дворцу, достаточно добраться до деревьев, окружающих его. Ноги в сапогах онемели от холода, но я должна идти дальше, чтобы не вызвать подозрений у стражи — они уже в поле зрения.

Когда мы с Лидией были маленькими, а у нашей семьи еще был загородный дом в Океме, мы проводили лето в лесу: ловили лягушек или строили домики из листьев для утят. С ногами, исцарапанными в кровь, с веточками, запутавшимися в наших диких волосах, мы возвращались домой, только когда всходила луна и появлялись летучие мыши. Мы пробирались через кухню, чтобы не навлечь на себя гнев мамы, и там нас опекала невероятно добрая старая кухарка по имени миссис Осборн. Она была самым старым человеком из всех, кого я знала, и, пока она перевязывала нам ноги и тайком подсовывала лимонное мороженое, она рассказывала истории. Больше всего мы любили те, что были про Иных.

Она читала нам из старой книги, обернутой в истрепавшуюся ткань цвета шалфея, с помятыми углами. Меня особенно заворожила идея «двери фейри». Согласно преданиям, Иных можно было заставить открыть дверь между нашими мирами — обычно она была скрыта в узловатых старых деревьях — если хитрые люди оставляли на пороге предметы огромной значимости.

Я умоляла Лидию попробовать. Мы нашли приземистое железное дерево и в углублении между корнями оставили наши детские кулоны: один с маленькой жемчужной буквой «Л», другой с такой же «И». Они стали нам малы и уже не сходились на наших шеях, но всё еще висели на спинках кроватей. Весь остаток дня я была вне себя от предвкушения, выглядывала в окна, отчаянно надеясь хоть одним глазком увидеть кого-то из Них.

На следующее утро мы с Лидией помчались через покрытую росой лужайку и начали рыть пухлыми ручонками землю у основания дерева. Кулоны исчезли. Я подпрыгивала и вопила от радости — так громко, что мама выбежала в сад и потребовала объяснить, почему я довожу её до головной боли. Я рассказала ей всё. Не говоря ни слова, она промаршировала на кухню и заставила миссис Осборн сжечь книгу о фейри. Мне было всего шесть, и я не понимала, что владеть подобными вещами противозаконно. Я рыдала несколько дней.

Год спустя я нашла кулон Лидии, засунутый в самый дальний угол её гардероба. Она была на два года старше меня, уперла руки в бока и заявила, что я должна оставить детские глупости вроде магии в прошлом. Это было первое из трех её великих предательств.

Она выплыла из комнаты прежде, чем я успела спросить, почему мы так и не нашли второй кулон — или видела ли она тоже силуэт мужчины у деревьев в ту ночь.

Ледяной ветер проносится по улице, разметая вихрь сухих листьев. Мои светлые кудри хлещут меня по лицу, и я плотнее запахиваю плащ.

Истории из книг миссис Осборн рассказывали об Англии, где Иные бродили повсюду. Королева Мор хотела бы, чтобы мы верили, будто она и её сын — единственные представители их вида, оставшиеся здесь, но ведь они откуда-то пришли, а даже запертые двери можно открыть снова. Я не могу добраться до Окема, до нашего старого дома, как и до поля битвы при Барнете, ставшего мемориалом. Но если дверь существует в Лондоне, разве не должна она быть среди деревьев, окружающих резиденцию королевы? Я не могу не попытаться.

Я возвращаюсь назад, к общественному входу в парк, туда, где по воскресеньям выстраиваются очереди желающих заключить сделку. Деревья стоят в темноте, словно призраки, неотличимые друг от друга. В них нет ничего примечательного, мне придется выбирать наугад. Я крепче сжимаю в кармане кулон.

В темноте шевельнулась тень.

— Кто здесь? — крикнул один из королевских гвардейцев.

Я тихо выругалась, уронила ожерелье сестры у подножия ближайшего дерева и бросилась бежать.

Я неслась по тропинке, пересекая широкие газоны, затем резко свернула влево, выскочила на улицу и покинула территорию дворца.

Из тишины внезапно донесся грохот колес по булыжной мостовой.

Я отпрянула, надеясь укрыться в тенях, но не заметила шатающийся камень, пока не стало слишком поздно.

Ботинок зацепился за край, я споткнулась и упала, ударившись виском о бордюр. Мое тело обмякло в грязи, словно у тряпичной куклы.

Сначала пришла ослепительная, острая вспышка боли, а затем — только темнота.

Я пришла в себя — не знаю, сколько прошло времени, — и обнаружила, что рядом со мной в карете сидит темная фигура.

— У меня нож, — прошептала я в ужасе. Я не стала упоминать, что это кухонный нож, засунутый в ботинок: он был слишком тупым, чтобы что-то разрезать, да и добраться до него сейчас было невозможно.

— Собираешься меня зарезать?

— Зависит от обстоятельств.

— От каких?

Зрение затуманилось, когда что-то теплое потекло по левому глазу. Я подняла руку, чтобы стереть это, и пальцы оказались липкими от крови.

Незнакомец выругался и сбросил сюртук.

— Возьми это. Зарежешь меня позже.

Он прижал сюртук к моему виску. Ткань все еще хранила тепло его тела, и я с трудом подавила желание вздохнуть с облегчением, хотя бы на миг укрывшись от холода.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Вы сбили меня своей каретой, — слабо ответила я.

— Я тебя не сбивал, ты сама споткнулась.

— Я споткнулась, пытаясь избежать того, чтобы меня растоптали ваши… — я осеклась, оглядываясь. Карета была огромной, по меньшей мере на шесть мест, с отделкой из плотного бархата и полированными латунными деталями. — …чудовища, — закончила я.

— Не я же крался в темноте.

— Я не кралась. Я заблудилась.

— Куда ты направлялась? Может, я смогу помочь?

Незнакомец постучал в окошко, ведущее на козлы, и оно сдвинулось.

— Куда едем, мисс? — грубовато спросил кучер.

Даже я могу признать, когда миссия провалена.

— Белгрейв-сквер, — ответила я, назвав свой домашний адрес.

Лошади заржали, и карета рывком тронулась с места. Когда мы делали широкий правый поворот на главную дорогу, в окно кареты хлынул поток желтого света фонарей.

Юноша смахнул со лба растрепанные волосы, и узнавание настигло меня, словно удар. У меня кружилась голова от травмы, но не поэтому мне показалось, что мир внезапно накренился.

Напротив меня, с выражением беспокойства на тонких чертах лица, сидел человек, которого я всю свою жизнь видела на портретах и на переполненных концертных площадках. Сегодня вечером он выглядел моложе, чем когда-либо раньше. Обычно он появлялся в накрахмаленных шейных платках, с идеально уложенными волосами. Сегодня же темные волны падали на лоб, частично скрывая карие глаза, но высокие скулы, четкая линия челюсти и упрямый рот остались прежними. Принц Эммет.

— Это вы, — я моргнула.

На его лице появилась озадаченная улыбка.

— Кто?

— Вы принц Эммет.

— Должно быть, ты сильно ударилась головой, — ответил он. В его голосе проскользнула нотка хрупкости.

— Я знаю, кто вы. Нет смысла это скрывать.

Он сужает глаза, глядя на меня.

— Мы встречались.

Это не вопрос.

Мы не встречались, по крайней мере по-настоящему, но я видела его издалека на достаточном количестве мероприятий, чтобы быть уверенной — и еще была та история с Лидией.

— Леди Бентон, — я киваю головой, изображая некое подобие поклона, но он чувствует сарказм в этом жесте, и уголок его рта подергивается в полуулыбке. — Вторая дочь маркиза Тауншенда.

— Разве ты не должна быть в розыске? — спрашивает Эммет. — Я слышал слухи.

Я качаю головой.

— Нет. Я та, другая. Я искала сестру, вот почему я была на улице.

Я чувствую острый укол неудачи, пока карета везет нас все дальше от Кенсингтонского дворца. Я просто так бросила ожерелье Лидии в грязь.

— А, да, младшая сестра. — Он неопределенно жестикулирует в сторону моего лица. — Сходство поразительное. У вас одинаковые глаза.

— Удивлена, что вы помните ее, — напряженно отвечаю я.

— Ты думаешь, она где-то там? — спрашивает он, демонстративно игнорируя мое замечание.

— Да. Я не могу объяснить, но я бы почувствовала, если бы ее не стало.

Эммет смотрит на меня, пугающе неподвижно.

— Почувствовала?

Мы подпрыгиваем, когда карета поворачивает за очередной угол.

— Вам не понять.

— У меня есть брат, — говорит он. — Я могу понимать это лучше, чем ты думаешь.

Я удивлена, услышав, что он называет принца Брама своим братом.

Статус Эммета как принца до сих пор остается предметом для сплетен, спустя почти два десятилетия после его рождения. Он человеческий сын мужа королевы Морьен, принца-консорта Эдгара, и его первой, человеческой жены, которая умерла при родах. Королева узаконила Эммета в день его восьмилетия, хотя было ли это одолжением его отцу, актом любви или чем-то совершенно иным — никто не знает.

Его имя шепотом произносят в гостиных по всему городу. Принц-распутник, почему он не может быть милым, как Брам? Постоянно ходят новые слухи о том, с кем его видели на тех светских мероприятиях, которые он соизволяет посетить. В прошлом сезоне был скандал со служанкой в розовом саду лорда Тремейна. Всего месяц спустя его застукали завернутым в портьеры кабинета герцога Камбера со средней дочерью семьи. А на прошлой неделе я слышала, как мама бормотала что-то о балерине. И мое лицо до сих пор горит от гнева, когда я думаю о том, как он был с Лидией во время ее первого сезона. Меня там не было, но она рассказала мне все, когда вернулась домой в слезах.

Когда он не порочит чью-то репутацию, он вызывает переполох своим отказом начать обучение в Оксфорде — или охотничьими поездками с друзьями, другими лордами и вторыми сыновьями, которые больше похожи на вакханалии.

Эммет поворачивается ко мне, и вся сила его взгляда впервые обрушивается на меня. Я никогда не видела его в городе без угрюмого выражения лица. Но сейчас он выглядит совсем иначе. Его глаза необычного орехового оттенка, обрамленные темными ресницами и поблескивающие огнем. Так близко я могу разглядеть россыпь мягких веснушек на его носу. Я никогда не замечала утонченного, красивого лица за надутыми губами. Но он красив. Он настолько красив, что у меня почти перехватывает дыхание.

Карета грохочет сквозь ночь по безмолвным улицам спящего Лондона. Я откидываю голову на спинку сиденья и думаю о том, как мне отстирать кровь с этого платья, чтобы мама или служанки не узнали.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Эммет.

— О том, как бы тебя зарезать, — отвечаю я, не открывая глаз.

— Это не очень вежливо.

— Сбить меня — тоже было не очень вежливо.

— Повторяю: ты сама споткнулась.

Вдруг становится очень жарко, я открываю глаза и вижу, что Эммет вторгся в мое личное пространство, пристально вглядываясь в мое лицо. Я все еще прижимаю его сюртук к кровоточащей голове, и он осторожно тянется пальцами, чтобы отогнуть края шерстяной ткани. Она прилипла, наполовину высохла и тянет волосы, когда он ее отрывает.

— Ой, — я подавляю желание ткнуть его локтем.

— Перестань елозить. Кровотечение замедлилось, — объявляет он. — Но тебе стоит продолжать прижимать.

Я отдаю честь той рукой, которая не занята сюртуком.

Он слегка склоняет голову, не сводя с меня взгляда. — Знаешь, а ты довольно симпатичная.

Раздражающий румянец приливает к груди. — Ты сейчас пытаешься меня соблазнить? Я знаю твою репутацию, но не ожидала такой наглости.

— Мою репутацию?

— Если меня увидят с тобой, я буду погублена.

Его глаза сужаются. — Ты не похожа на ту, кто беспокоится о подобных вещах.

Мужчины никогда этого не понимают. Медленная смерть в изгнании из общества — участь, которую мало кто способен вынести.

— Ты ничего не знаешь о том, что я за человек.

— Я знаю, что ты сбежала среди ночи, чтобы искать сестру.

Карета замедляет ход. Я отодвигаю занавеску и вижу наш фамильный особняк: белый известняк и вздымающиеся колонны, освещенные газовыми фонарями.

Я стучу в окно и прошу кучера высадить меня с черного хода. Шансов быть пойманной меньше, если я войду через служебный вход в подвале.

— Спасибо за помощь, — говорю я, принимая руку кучера и спрыгивая с кареты.

Эммет высовывается из дверцы, сжимая в пальцах визитную карточку. Он протягивает ее мне. — Пожалуйста. Могу я увидеть тебя снова?

— Категорически нет, — отвечаю я.

— Умоляю, подумай об этом.

Я забираю карточку по привычке и делаю несколько шагов — почти дохожу до черной лестницы, — когда из темноты доносится голос Эммета:

— Сюртук можешь оставить себе.

Я оборачиваюсь к нему. Он окутан тенями, но его ухмылку видно даже отсюда.

— Нет, спасибо, у меня своих полно. — Я швыряю сюртук обратно в его сторону, и он попадает ему точно в грудь. Я всегда гордилась своей меткостью.

Он ждет, пока я войду внутрь, и только потом отъезжает.

Камин холодный, совсем не такой, как кухня миссис Осборн, где кирпичи у очага были теплыми всегда. Мне уже не шесть лет. Никто не ждет, чтобы обработать мои раны, некуда спрятаться, забравшись в постель к старшей сестре.

Я поднимаюсь по побеленной черной лестнице на второй этаж, в свою спальню, чувствуя себя призраком, бродящим по этому дому.

Я сбрасываю окровавленное платье и только успеваю продеть руки в теплую фланель халата, как из вестибюля доносится шум.

Кто-то колотит в дверь. На минуту я замираю от ужаса, охваченная страхом, что, возможно, принц Эммет вернулся за мной.

Затем слышу шаги. Кто-то вскрикивает.

Я выбегаю на лестничную площадку как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лидия вваливается в мраморный холл, оставляя за собой след из грязных отпечатков ног.