Фейт Фэрчайлд

Впервые я поняла, что мать лжет мне, когда мне было четыре года. Она уложила меня в постель, поцеловала в лоб и прошептала то, что шептала всегда:

— Спокойной ночи, моя милая девочка. Молись, и пусть твой папа на небесах присматривает за тобой.

Я уже некоторое время осознавала, что моя семья отличается от семей других детей. Мы с мамой жили на верхнем этаже пансиона, только вдвоем. У других детей были братья, сестры, отцы и большие зеленые лужайки, по которым можно бегать, а у меня были только мама и тот маленький мирок, который мы создали сами.

Но тот день был другим. Первое, что я заметила — в нашей квартире был мужчина. Кажется, до этого момента здесь никогда не бывало мужчин. В доме всегда жили постояльцы. Они учили меня играть в шахматы в общей гостиной внизу или позволяли помогать им развешивать белье в саду, но внутри нашего чердака всегда были только мама и я.

Мужчина был высоким, широкоплечим, с насмешливым лицом и густыми, тяжелыми бровями.

Второе, что я заметила — этот мужчина заставлял мою мать плакать.

Спустя четырнадцать лет воспоминание стало туманным. Думаю, я просто проснулась после дневного сна. Но я помню, что сказал мужчина, когда я забралась маме на колени, чтобы вытереть ее слезы:

— Я просто хотел увидеть свою дочь.

— Ты можешь видеть ее, когда захочешь, — ответила мама.

Он ходил по комнате, слишком большой для нее. Я боялась, что он опрокинет деревянную колыбель, в которой спала моя кукла.

— Ты же знаешь, это неправда, — сказал он.

Я сразу поняла, что этот незнакомец — мой отец, и что мама всю жизнь мне лгала. Она говорила, что мой отец был моряком и погиб в море. Каждую ночь я молилась за него, а он, мой отец, стоял прямо передо мной.

В тот день я усвоила ценный урок: никому нельзя доверять, любой человек может лгать в любую минуту, даже те, кого ты любишь больше всего на свете.

У меня не хватало смелости спросить об этом мать, пока мне не исполнилось десять. Она рассыпалась, как карточный домик, и рассказала мне всё, объяснив, что мой отец — лорд соседнего поместья. Когда мама работала у него горничной, у них случился роман. Она не использовала слово «роман», но я была уже достаточно взрослой, чтобы понять, что она имела в виду. Он не захотел признавать меня и бесцеремонно выгнал маму в тот же миг, как она сказала, что ждет ребенка.

Мама плакала, вспоминая его, ее сердце было разбито спустя столько лет. Мне стыдно за то презрение, которое я испытала к ней в тот момент. Я поклялась, что никогда не буду вести себя так жалко из-за какой-то ерунды, вроде мужчины. Моей следующей мыслью было желание сжечь его поместье дотла. Мы с мамой были совсем не похожи.

Несколько лет спустя я ушла из дома, переехав в Лондон в четырнадцать лет, чтобы учиться в Королевской балетной школе.

Танцы успокаивали мои метания. Я мало что могла контролировать в своей жизни, но могла управлять своим телом. Я обожала правила балета — их незыблемость. Балетмейстер била меня линейкой по лодыжкам, пока я не научилась делать идеальные тандю, фраппе или плие, и я никогда не могла объяснить другим, как сильно я наслаждалась каждым таким моментом.

Я работала часами перед зеркалом, пока мышцы не начинали гореть, а одежда не промокала насквозь от пота, но всё это стоило тех нескольких мгновений на сцене, когда казалось, что я действительно летаю.

Дни были длинными и одинокими. Я скучала по матери — мы были слишком зависимы друг от друга, и, хотя я знала, что это нездоровая привязанность, я тосковала по ней.

Она заболела, когда мне было шестнадцать. Я взяла академический отпуск на полгода, чтобы вернуться в Брайтон и ухаживать за ней в нашей чердачной комнате. Но ни любовь, ни горячий бульон не могли исцелить ее легкие. Я успокаивала ее, когда она кашляла так сильно, что ломались ребра, выплевывая сгусток за сгустком. Я держала ее, пока она делала свои последние, хриплые вдохи, а затем вернулась в Лондон и танцевала до тех пор, пока ноги не покрывались кровью, а я не переставала чувствовать что-либо вообще.

Я встретила Эммета следующим летом. Он сидел в первом ряду, глядя на меня своими огромными, полными душевной боли оленьими глазами.

Я обнаружила его в своей гримерке за кулисами с охапкой из двух дюжин красных роз. Я поцеловала его раньше, чем успела назвать свое имя. Продолжала целовать до тех пор, пока розы не упали на пол, забытые всеми.

Эммет продолжал посещать спектакли и встречаться со мной в гримерке после них. Он умолял позволить ему водить меня в театры или дарить роскошные подарки, но мне не нужно было от него подобного. Больше всего, думаю, нам обоим был нужен кто-то, с кем можно было бы поговорить о нашем нескончаемом горе. Он держал меня за руку, пока я рыдала о том, как сильно скучаю по маме, а я убирала волосы с его заплаканных глаз, пока он рассказывал мне о своей гувернантке и отце, с которым не мог найти общий язык.

Это не было любовью — ни у кого из нас не было иллюзий на этот счет, — но это был спасательный плот, когда нам обоим отчаянно нужно было за что-то ухватиться.

Иногда мы целовались до тех пор, пока губы не начинали болеть, а мы не переставали чувствовать хоть что-то. Но чаще мы вообще не прикасались друг к другу. Мы сидели в разных концах комнаты и слушали, как говорит другой. У Эммета были стены высотой в тысячу футов, а я была не лучшим альпинистом, но мы были рядом друг для друга.

Я до сих пор не уверена, как мой отец узнал о моей балетной карьере, но подозреваю, что это связано со слухами, которые начали распространяться обо мне и Эммете.

Прошло полгода с нашей первой встречи, и мое имя теперь постоянно шепталось в клубах и гостиных по всему городу. «Принц Эммет и эта балерина», — презрительно ухмылялись они.

Мужчины присылали в мою гримерку цветы, надеясь увести меня у принца из чистого тщеславия, но я никогда не открывала дверь ни одному из них.

Затем, однажды вечером, мой отец повернул ручку двери без стука. Я не видела его четырнадцать лет и почти столько же о нем не вспоминала.

Мне потребовалось мгновение, чтобы узнать его, но это насмешливое выражение лица невозможно было спутать ни с чем. Иногда я видела точно такое же выражение на своем лице в те моменты, когда ненавидела себя больше всего на свете.

— Ты немедленно прекратишь это, — прогремел он. — Ты и так достаточно опозорила нашу семью.

Я искренне не понимала, о чем он, и мое отсутствующее выражение лица лишь еще больше разозлило его.

— Ни одна моя дочь не будет зарабатывать на жизнь тем, что танцует и состоит в любовницах. — Он выплюнул эти слова, словно проклятия.

— Насчет танцовщицы — правда, но боюсь, я не понимаю, о какой любовнице ты говоришь, — ответила я холодно, разглядывая его в зеркале позади себя.

— Ты хочешь сказать, что слухи о тебе и принце Эммете де Вере беспочвенны?

— Я не могу быть его любовницей, он не женат.

Он не нашел мою шутку смешной.

— Ты приносишь позор на эту семью.

— Ты ясно дал понять, что я не член твоей семьи. Ты даже не оплатил надгробие для мамы. — У нее вообще не было бы памятника, если бы Эммет не оплатил его тайком, услышав, как я рыдала об этом однажды ночью.

— Не смей оскорблять меня своей дерзостью.

— Это меня здесь оскорбляют.

В этот момент в дверь постучали, и румяная женщина в синем платье с высоким воротником заглянула внутрь. Из-за ее юбок выглядывали две маленькие девочки, не старше восьми и десяти лет.

На лице отца словно застыла маска, он одернул пиджак.

— Я же просил тебя подождать меня снаружи, дорогая, — сказал он женщине.

— Я пыталась, но они были против, — ответила та с улыбкой. Девочки проскользнули мимо нее, хихикая, и ворвались в мою гримерку. Их волосы, точно такого же каштанового оттенка, как у меня, были перевязаны лентами. У них были и мои глаза; сходство лишило меня дара речи. Это было всё равно что смотреть на себя в детстве.

— Можно нам ее автограф, папа, пожалуйста? — захныкали они, переминаясь с ноги на ногу.

Слишком ошеломленная, чтобы говорить, я схватила перьевую ручку и нацарапала свое имя на их программках.

— Ты там наверху была совсем как принцесса, — прошептала мне младшая.

Я не могла ответить. Мои глаза жгло от слез, и я боялась, что если открою рот, то из него вырвется лишь рыдание.

— Мы встретим тебя в фойе, — сказала женщина отцу и увела девочек.

— Твои сестры, — сухо сказал он, когда они ушли.

— Я поняла, — мой голос дрогнул. — Как думаешь, что твоя жена скажет о том, что ты делаешь здесь, со мной?

— Я не храню секретов от своей жены. Она знает, кто ты, как, кажется, и полгорода. — Я была удивлена, услышав это. Я лишь смутно догадывалась о слухах. — Твой статус особой фаворитки принца Эммета заставил людей судачить, а из-за вашей неосторожной интрижки по всему городу болтают о твоем происхождении. Мы жили в мире, пока не случился твой эгоистичный скандал.

— Это не моя вина.

— Нет, но это твоя проблема.

— И что же ты хочешь от меня?

— Ты бросишь балет; ты перестанешь видеться с принцем Эмметом, выйдешь в свет как подобающая дебютантка и заключишь достойный брак.

Воздух вышел из моих легких. Я не могла бросить танцы. Сама мысль об этом была сродни смерти.

— Ты не можешь заставить меня.

— Как ни странно, могу. Ты сейчас разговариваешь с новым покровителем Королевского балета. Как твой работодатель, с сожалением сообщаю: твой контракт расторгнут. Моя мать выступит в роли твоей крестной и будет спонсировать твой выезд в свет этой весной. Мне жаль. Это не доставляет мне никакого удовольствия.

К этому моменту слезы уже катились по моим щекам, и я ненавидела себя за это. Я давала себе клятву, что никогда не позволю ему увидеть свою слабость. Я снова почувствовала себя десятилетней девочкой, мечтающей сжечь его роскошный дом дотла. Я ощутила эгоистичную горечь по отношению к тем милым девочкам в коридоре, у которых было мое лицо и которым было позволено оставаться детьми так, как никогда не было позволено мне.

— Ты не можешь заставить меня участвовать. Я буду разбивать бокалы на обедах. Я буду стоять в углу на балах.

— Это твой выбор, но знай: если не будешь сотрудничать, ты никогда больше не увидишь тех девочек. Твои сестры захотят отношений с тобой, Фейт.

У меня не было семьи с тех пор, как умерла мама.

— Я подумаю, — ответила я.

— Я свяжусь с тобой. — Он зашагал прочь из моей гримерки, оставив меня на куски, как он это делал всегда.

Я взяла экипаж и поехала прямо в Кенсингтонский дворец, крича на стражников, пока они не пропустили меня к Эммету.

Когда я пересказала ему всё, что сказал отец, он начал мерить комнату шагами, выписывая длинными ногами восьмерки, а Свин кусал его за пятки.

— Мне так жаль, Фейт, — сказал он.

Я встала и подошла к нему через всю комнату.

— Женись на мне.

Было немного приятно видеть Эммета в шоке. Он замер на месте и повернулся ко мне.

— Что?

— Пожалуйста, женись на мне, Эммет.

— Почему?

— Потому что я знаю тебя. Ты мне нравишься. Пожалуйста, не бросай меня на растерзание ужасным мужчинам из высшего света. Я не вынесу мысли о том, что стану второй женой какого-нибудь полуживого герцога, сосланной в загородный дом, чтобы мой новый муж мог содержать своих любовниц в Лондоне. Пожалуйста, Эммет, я не вынесу этого.

Я едва не рухнула в его объятия, рыдая, но сохранила достоинство.

— Я не могу.

— Почему нет? — отрезала я.

Он выглядел таким полным жалости, когда ответил:

— Потому что мы не любим друг друга.

Я не стала этого отрицать. Я не любила его, и я знала, что он не любит меня.

— Но мы нравимся друг другу. Это больше, чем получают большинство людей.

— Будь со мной честна, Фейт. Думаешь, ты когда-нибудь сможешь меня полюбить?

Не было смысла лгать. Мы так друг с другом не поступали. Было так много того, чем я восхищалась в Эммете. Он был щедрым, забавным и внимательным. Но месяцами было ясно, что он никогда по-настоящему не подпустит меня к себе. Я не могла полюбить того, кто довольствовался тем, что держал меня на расстоянии вытянутой руки. Мы не подходили друг другу так, как должны были.

— Не думаю, нет.

Он печально покачал головой.

— Тогда я не могу жениться на тебе.

Он был романтиком, каким могут позволить себе быть только мужчины. В тот момент я возненавидела его за это. Я схватила хрустальный бокал со столика у его кровати и швырнула в него. Он пригнулся, и бокал разлетелся вдребезги о стену.

Я остановилась в дверях.

— Я буду ненавидеть тебя за это вечно.

Глаза Эммета наполнились слезами, будто у него было право грустить.

— Надеюсь, это неправда.

Я захлопнула дверь, не сказав больше ни слова, и он не побежал за мной. Я ненавидела его и за это тоже. Какая-то моя часть ненавидит его до сих пор.

Три дня спустя он приехал ко мне в дом моего отца с неожиданным предложением:

— Брам собирается выбрать невесту в этом сезоне. Это должна быть ты.

— Я?

— Брам добр. Он будет хорошим мужем.

Я немного знала Брама по времени, проведенному с Эмметом. Иногда он сопровождал нас на прогулках или во время игры в крокет. Он был добродушным, и с ним было легко. Он всегда относился ко мне с уважением. Я могла бы найти вариант и похуже, чем он в качестве мужа. Даже если он не выберет меня своей невестой, отец не сможет сказать, что я не пыталась провести сезон как полагается. Это был мой любимый вид гамбита — тот, в котором я выигрываю при любом раскладе.

— С моей помощью он выберет тебя.

Мы пожали друг другу руки, как старые приятели, и впервые в моей душе расцвела надежда. Мне хотелось бы прокричать сквозь время в ту маленькую чердачную комнату и сказать матери, что ее единственная дочь станет принцессой.

В течение месяца перед началом сезона я встречалась с Эмметом, изучая все симпатии и антипатии Брама, практикуясь в светских беседах и танцах. У Эммета была странная фиксация на майском дереве, но если в чем я была уверена, так это в своих танцах, поэтому я не слишком беспокоилась.

Я одевалась на Парад Пакта, будучи уверенной, что победительницей стану я. Я надела свою уверенность как доспехи, дожидаясь последней возможной секунды, чтобы поставить свою подпись, как и наставлял меня Эммет: «Он захочет почувствовать, что заслужил тебя. Брам благороден в этом отношении». Вместе с Эмметом моя бабушка, выступавшая в роли моей крестной, устроила мне настоящее испытание из уроков светского этикета. У меня было новое приданое из платьев, а в волосах сверкали бриллианты.

Двумя яркими пятнами в моих днях были Хэтти и Би, мои сестры, которые озарили темные углы моей жизни. Я презирала отца каждой клеточкой своего тела, но он сдержал обещание насчет отношений с сестрами.

Я боролась изо всех сил во время конкурса «Майская королева», но осталась довольна и вторым местом. Эммет настаивал на моей победе, но какая разница, в конце концов, если я была готова превратить себя в идеальную девушку для Брама.

Позже в тот же день, когда я вошла в тронный зал королевы, чтобы заключить сделку, я чувствовала себя очень умной.

— Я хочу знать, когда люди мне лгут, — сказала я ей. Я вспомнила себя маленькой девочкой и ту ложь, которую мать говорила мне об отце. Я ненавидела нечестность больше всего на свете.

Королева улыбнулась понимающей улыбкой. На ее остром лице это выглядело неестественно.

— Взамен ты никогда больше не сможешь солгать.

— По рукам, — ответила я. Я не была лицемером. Сделка показалась мне достаточно простой, куда лучше, чем отдать палец на ноге и никогда больше не иметь возможности танцевать как следует.

— Это то, чего ты боишься — нечестности? — спросила она, как только сделка была заключена. Я немного подумала над ее странным вопросом.

— Я боюсь многого. Потери свободы, того, что мое тело откажет, и мне придется бросить танцы, того, что я снова кого-то полюблю и потеряю, как потеряла мать.

— Надо же, какая ты честная, — ответила королева.

Я не знала точно, какой вид примет моя сделка, но вскоре узнала.

Эммет пришел ко мне той же ночью в сад дома моей бабушки.

— Это не можешь быть ты. Мне жаль. Я передумал. — Он стоял, засунув руки в карманы, и у него хватило наглости выглядеть опечаленным из-за меня.

В моей голове раздался легкий «дзынь».

— Ты лжешь.

— Мне жаль. — Он исчез в темноте прежде, чем я успела возразить. Эммет всегда был скользким, его было слишком трудно припереть к стенке, но, думаю, ему это даже нравилось.

Мы переехали в коттедж «Каледония» на оставшуюся часть сезона, и в первый же день все претендентки на сердце Брама по очереди делились своими сделками за столом. Мэрион Торн придумала какую-то вялую ложь о том, что отказалась от способности чувствовать запах цветов, чтобы больше не страдать от головных болей. В голове снова раздался «дзынь», и я точно знала, что она лжет. Но почему?

Затем Эммет начал крутиться вокруг Айви Бентон, которая была далеко не так хороша в ночных побегах, как ей казалось.

Если он хотел игнорировать меня? Прекрасно. Но хотеть заменить меня — это непростительно.

Неделями только Мэрион, казалось, что-то замечала или беспокоилась. Я не могла солгать ей о том, почему расстроена, поэтому сказала правду.

— Он идиот, — сказала она.

— Ты права. — Это ничего не изменило, но стало легче от того, что я больше не одна.

Сначала это были мелочи: как она клала руку мне на колено или голову на плечо. Раньше я никогда не чувствовала ничего подобного. Мне казалось, что все вокруг драматизируют, когда описывают «бабочек в животе», но с Мэрион рядом я внезапно всё поняла.

Мэрион впервые поцеловала меня в саду коттеджа «Каледония», под огромной плакучей ивой, и только когда ее губы коснулись моих, я почувствовала это — то самое чувство, которого всегда не хватало с Эмметом.

— Я так долго хотела это сделать, — прошептала она мне в губы, и мне не нужна была сделка с королевой, чтобы знать: она говорит правду.

— Жаль, что ты не сделала этого раньше.

С того момента мы стали неразлучны.

Я была глупа, когда попросила Эммета поцеловать меня на балу у графа Донкастера. Я была так помешана на Мэрион, что подумала: может, давление сезона исказило мое восприятие реальности, и я выдумала силу своих чувств к ней? Я затащила Эммета в гостиную и умоляла его поцеловать меня.

— Зачем? — спросил он, его взгляд смягчился. Он всегда был исключительно красив.

— Мне нужно сравнить это с чем-то другим.

Он наклонился медленно, неохотно, как обычно, всё переосмысливая. Мы с Эмметом неплохо целуемся, у нас было полно практики, но тот поцелуй в гостиной Донкастеров не вызвал ничего, кроме пустоты.

Я отстранилась и улыбнулась.

— Я ничего не почувствовала.

Он усмехнулся.

— Я должен был бы обидеться.

— Но ты не обижен.

— Я рад за тебя, надеюсь, ты понимаешь. Я сделаю всё, что в моих силах для вас обеих.

— А как же Айви? — спросила я. — Что ты будешь делать?

— Не понимаю, о чем ты, — его голос стал отстраненным.

Я направилась к двери.

— Мы так не договаривались. Не начинай лгать мне сейчас.

— Между Айви Бентон и мной никогда ничего не будет. — И мой дар от королевы подсказал мне, что он считает, будто говорит правду. Я не почувствовала ревности. Мне стало его жаль.

Позже той ночью я рассказала Мэрион о своем глупом поцелуе с Эмметом и обо всем, что он для меня подтвердил. Она провела пальцем по моей ноге, и я наконец набралась смелости задать вопрос, который хотела задать с того самого момента, как впервые увидела ее на Параде Пакта.

— Есть какая-то причина, по которой ты притворилась, что мы никогда не встречались? — спросила я.

Ее палец замер. Она посмотрела на меня, широко открыв от удивления карие глаза.

— Что?

— В тот первый день сезона ты представилась мне так, будто мы никогда раньше не виделись.

— Мы и не виделись. — Мэрион нахмурилась, копаясь в своей памяти. — Я бы запомнила, я уверена.

Я знала, что она не лжет — я бы почувствовала, если бы это было так. И мне стало больно от того, что она не помнит.

Это было за несколько месяцев до того, как мой отец ворвался в мою гримерку и всё испортил. Мэрион, ее мать и сестра находились в своей личной ложе на представлении «Сильфиды». Ее мать, покровительница балета, после спектакля привела дочерей за кулисы, чтобы познакомить с парой танцовщиц.

Мэрион выглядела такой уверенной — это было первое, что я в ней заметила. Она держала голову так, словно знала, что она из тех людей, которые имеют значение. Я сделала реверанс, когда знакомилась с ее семьей, и ее мать тепло улыбнулась: «О, не нужно всего этого».

Сестра Мэрион была болтлива, но сама Мэрион почти не проронила ни слова, лишь смотрела на меня своими умными глазами.

— Было приятно познакомиться, — сказала она голосом, более мягким, чем я ожидала.

— Взаимно, леди Торн. — И она ушла. Больше я ее не видела до самого Парада Пакта, где она представилась. Было глупо с моей стороны думать, что она запомнит ту встречу, как бы значима она ни казалась мне.

— Я бы запомнила встречу с тобой, — повторяет Мэрион.

— Но ты запомнила, в балете, с мамой и сестрой.

— Я не была в балете с самого детства.

— Это неправда, ты приходила прошлой осенью на «Сильфиду». Я играла ведьму.

Мэрион садится и обхватывает голову руками.

— Что еще случилось?

— Я вела вежливый разговор с твоей семьей, пока ты стояла и смотрела на меня, храня полное молчание.

Мэрион стонет от смущения.

— Нет, мне это показалось довольно очаровательным, — смеюсь я. — Я сделала комплимент твоему ожерелью, которое ты попыталась снять и отдать мне. Я вежливо отказалась, но на следующий день оно лежало в моей гримерке, перевязанное бантом. Я надела его в день Парада Пакта, но ты даже не узнала меня, и мне стало так неловко, что я больше его не носила. Оно у меня наверху.

Мэрион смотрит на меня, ее глаза наполняются слезами.

— Я знаю, что она у меня забрала.

Я сажусь рядом и кладу голову ей на плечо.

— Что?

— Королева Мор, моя сделка. Я отдала свое самое счастливое воспоминание в обмен на писательский талант. Фейт, встреча с тобой, должно быть, была моим самым счастливым воспоминанием.

Она говорила правду.

Я моргаю, отгоняя воспоминание, и возвращаюсь в гостиную внизу коттеджа «Каледония», где рядом со мной сидит Айви Бентон с искусанными губами, словно она только что целовалась.

Айви постоянно лжет; я уверена, что это дело рук Эммета. Именно поэтому мне пришлось съехать из комнаты, где мы были с ней, к Мэрион. Я ничуть не жалею об этом решении сейчас, хотя Мэрион сводит меня с ума, не ложась спать всю ночь и строча что-то в своих бесконечных блокнотах.

Я чувствую легкую вину за то, что Айви думает, будто я не люблю ее из-за ее чувств к Эммету. На самом деле я считаю, что они с Эмметом были бы отличной парой. Как жаль, что им невозможно быть вместе.

Похоже, только решительная, лишенная романтических иллюзий Айви Бентон оказалась достаточно сильна, чтобы преодолеть тысячефутовые стены Эммета, чье сердце обливалось кровью. Не думаю, что она сама осознает, насколько он ей предан. Он никогда не смотрел на меня так, как смотрит на нее, даже близко.

В этом и была часть нашей с Эмметом проблемы. Он никогда не был достаточно практичен для меня. Мэрион же — сплошная практичность. Под ее матрасом спрятано расписание кораблей, отправляющихся из Лондона в порты по всему миру. По ночам мы изучаем его и мечтаем о местах, куда могли бы отправиться вместе. Рядом с расписанием лежат полузаконченные рукописи, а также списки издателей и цены, которые они заплатят за слово, когда всё будет готово.

Покинуть Англию достаточно легко. Королева Мор гордится тем, что говорит своим подданным, будто мы — не ее пленницы. Но возвращение будет затруднительно. Как только мы уедем, порты будут закрыты для нас любыми законными способами навсегда.

Последний день перед объявлением королевой победительницы ощущается как затишье перед бурей, надвигающейся на горизонте. Никто из нас не знает, что сказать другим. Мы упаковываем сундуки, пока Эмми и Олив отпускают шуточки; мы все съезжаем из этого коттеджа, независимо от того, какими будут завтрашние результаты.

Вчера вечером, собравшись у камина в гостиной, мы всё подсчитали. Айви Бентон пока лидирует, с трудом удерживая средний балл 3,3. У Мэрион и Эмми ничья — по 3,6, а у нас с Олив — по 4. Королева никогда прямо не говорила, что наши баллы определят победительницу, так что игра может обернуться как угодно.

Если выиграет Мэрион или я — мы сбежим.

Я надеюсь, что победит Олив, ради нее самой и ради Брама. Она весь день ходит взад-вперед по коридорам, ворча, что баллы могут ничего не значить, что не имеет значения, что она проигрывает.

Мы ждем весь день, но ни один лакей не приходит за нами. Ни у кого нет аппетита, несмотря на то, что Олив приносит из кухни поднос за подносом с тарталетками, сконами и пудингами. Стоит нам подумать, что она закончила, как она появляется с новым.

Я только успела лечь в постель, как меня будит лакей:

— Пройдемте со мной, мисс.

Это грандиозный финал. Я слышу, как оркестр доходит до своего последнего крещендо. Почти пора выходить на поклон. Кто-кто, а я — опытная артистка.