Глава двадцать восьмая

— Нет, — шепчу я. Я поворачиваюсь к Олив, которая выглядит как пораженная громом: ее лицо стало белым, как пергамент, пока она смотрит на газету. В углу каждой газеты стоит число. На моей красуется жирная единица, хотя я совершенно не понимаю, что именно я сделала, чтобы «победить».

В коридоре кто-то рыдает. Я бегу в комнату Мэрион и Фейт и нахожу там Эмми, захлебывающуюся слезами, и Мэрион, которая обнимает Фейт.

— Она убила ее? — спрашивает Эмми.

— И всё это из-за конюха? — добавляет Фейт.

Грир не могла покончить с собой, значит, это сделала королева, наказывая нас за неуважение, как и обещала.

— Мы не можем позволить этому продолжаться… — выдавливаю я сквозь сжатое горло.

Не говоря ни слова, я бегу через покрытую росой лужайку босиком, в одной ночной сорочке.

Мои легкие кричат, когда я перепрыгиваю через две ступеньки сразу, поднимаясь в комнату Эммета. Но физическая боль — ничто по сравнению с разрывающимся сердцем.

Я врываюсь через потайную дверь в стене и застаю его за тем, как он повязывает галстук перед зеркалом.

Он вздрагивает, когда я вламываюсь.

— Айви?

Какое-то время я не могу вымолвить ни слова. Я просто стою, пытаясь перевести дыхание, и в итоге начинаю рыдать. Тяжелые, икающие рыдания сотрясают все мое тело. Эммет бросается через комнату и подхватывает меня на руки, прежде чем мои колени успевают коснуться ковра.

— Она убила ее… — задыхаюсь я. Мои слезы оставляют пятна на его свежевыглаженной рубашке. — Она убила ее.

— Что? О чем ты говоришь? Дыши, пожалуйста. — Он опускает меня на край кровати. — Опусти голову между колен, это поможет. — Он мягко направляет меня, помогая принять эту позу, но Свин постоянно пытается залезть ко мне на колени, что делает это практически невозможным. Эммет берет крошечную собачку под мышку, а свободной рукой смахивает слезы с моих щек.

— Вот так. — Он делает глубокий вдох. — Просто дыши.

— Урок… — я хочу сказать «урок королевы», но язык внезапно словно распухает, и я давлюсь словами. В панике я забыла, что не могу прямо рассказать ему об этом. Мне придется действовать хитро.

Подожди.

— Приведи Фейт, — требую я.

— Что?

— Просто сделай это.

Через пятнадцать минут Эммет возвращается через туннели вместе с Фейт. Она всё еще в своем халате, ее глаза кажутся пронзительно-синими на фоне красных от слез ободков.

Я выразительно смотрю на нее.

— Она сказала, что мы не можем рассказывать кому-либо еще о ее уроках, но она не запрещала нам говорить друг с другом. — Я злюсь на саму себя за то, что мне потребовалось так много времени, чтобы сложить всё воедино.

— Что? — бормочет Эммет, сбитый с толку.

— Фейт, — начинаю я. — Я отчаянно хочу рассказать Эммету о частных уроках, которые дает нам королева.

Ее глаза загораются, когда до нее доходит смысл моих слов.

— Да, конечно. Мы были такими глупыми.

Я рассказываю Фейт всё, что хотела поведать Эммету, пока он молча слушает нас. Я перечисляю урок за уроком: лабиринт, занятия по этикету, чаепитие, то, как нас оценивали и ранили. Эммет выглядит так, будто его сейчас стошнит, когда я вспоминаю, как королева явилась в коттедж и угрожала убить нас, если мы перестанем сотрудничать. Фейт время от времени вставляет детали от себя. Наконец мы доходим до темы Грир. Фейт оказалась достаточно догадливой, чтобы принести с собой газету. Она бросает ее на колени Эммету.

Кровь отливает от его лица, когда он читает заголовок.

— Она убила ее ради этого?

— Это должна быть она. Я обещаю, это была не Грир, — отвечаю я.

У меня в желудке тяжелым грузом лежит такое глубокое раскаяние, что я боюсь, как бы меня не стошнило прямо здесь, на пол. Мне следовало быть добрее, снисходительнее. Мне следовало расспросить ее подробнее, когда она заговорила о Джозефе. Я могла сделать для нее больше вчера.

Эммет натягивает сюртук.

— Значит, я должен рассказать всё Браму. Он не позволит этому продолжаться.

По пути через лужайку Фейт протягивает руку и сжимает мою ладонь.

— Возможно, я обязана тебе жизнью.

Я чувствую себя опустошенной, словно всё мое горе выжгло меня изнутри, оставив лишь пустую оболочку.

— Не стоит благодарности, — отвечаю я безжизненно.

Виконтесса Болингброк и королева Мор оставляют нас в коттедже одних на весь остаток дня. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что она позволяет нам вариться в собственном страхе и агонии из-за потери Грир.

Уже давно стемнело, когда приходит лакей с приглашением на ужин. Горничные не приходят, чтобы помочь нам. Мы одеваем друг друга в скорбном молчании и, держась за руки, пересекаем лужайку — все пятеро в ряд.

В столовой, освещенной свечами, воцаряется мертвая тишина, когда королева Мор входит и занимает свое место во главе стола. Она одета в платье из изумрудно-зеленого шелка, ее волосы уложены в замысловатую косу. Она не садится.

Я ненавижу ее лютой ненавистью. Я сжимаю кулаки под столом, чтобы удержаться и не броситься через стол, чтобы ударить ее.

Вся моя надежда теперь возложена на план Эммета, и на мысль о том, что скоро у меня будет сила наказать ее так сурово, как она того заслуживает.

— Я думала, мы договорились, что наше время вместе останется между нами, — ее голос гремит в пространстве, вибрируя на такой частоте, что я чувствую это внутри грудной клетки. — Сегодня мой сын пришел ко мне и настоял на том, чтобы я прекратила наши уроки. У этого мальчика такое мягкое сердце. Он не разделяет моего отвращения к тому, что кучка сопливых аристократок предъявляет требования. Хотя мы можем не соглашаться в этом, оно просто не стоит хлопот. Я сделаю это лучше со следующей партией. Пятьдесят лет пролетают так быстро. — Мы неловко ерзаем, осознавая, насколько мы для нее расходный материал. — Ваш сезон заканчивается раньше. Без дальнейших уроков я не вижу причин его затягивать. Брам сделает предложение на балу у Кендаллов в субботу вечером.

Это послезавтра. Я думала, что у меня есть двенадцать недель, чтобы заставить Брама влюбиться в меня. Прошло только пять. Паника нарастает. Я думала, у меня больше времени.

Рука Эмми сильнее сжимает нож. Фейт и Мэрион обмениваются напряженными взглядами.

— Надеюсь, вы довольны собой. Я этого не забуду, — говорит королева Мор.

Она вылетает за дверь.

— Приятного аппетита.

Я больше не могу этого выносить. Я жду минуту или две, ровно столько, чтобы убедиться, что она ушла, затем отодвигаю стул, выхожу из-за стола, спускаюсь по лестнице и растворяюсь в сумерках.

Я жду, что охрана остановит меня, но никто не произносит ни слова, пока я шагаю через ворота прямо на улицу. Я не настолько наивна, чтобы полагать, что об этом ей не доложат, — просто у меня больше нет сил об этом беспокоиться.

Позади меня раздается топот ног. Я оборачиваюсь и вижу запыхавшуюся Фейт.

— Айви, помедленнее! — Она останавливается, чтобы приподнять тяжелые шелковые юбки вечернего платья, а затем переходит на быстрый шаг рядом со мной. — Черт возьми, ты идешь как на пожар. Куда ты направляешься?

— Проверить, действительно ли Грир мертва.

— Хорошо, — отвечает Фейт.

Мы идем пару минут, пока не слышим позади себя новые шаги, быстрые и частые.

— Подождите! — кричит Олив, ее рыжие волосы развеваются на ветру. — Подождите нас!

Звук, нечто среднее между смехом и всхлипом, вырывается у меня из груди, когда я вижу, как Олив, Мэрион и Эмми догоняют нас на улице.

— Что мы делаем? — спрашивает Эмми.

— Я иду за Айви, чтобы убедиться, что она не даст себя убить, — отвечает Фейт.

— Я иду за Фейт, — говорит Мэрион.

— Я не позволю вам отправиться в приключение без меня, — добавляет Олив.

Эмми указывает на себя:

— Типичный средний ребенок, не могу вынести, если что-то проходит мимо меня. Она не может убить нас всех, должен же остаться кто-то, на ком он сможет жениться.

Я по-настоящему плачу — и от скорби по Грир, и от захлестнувшей меня волны любви к этим девушкам.

Я продолжаю идти, чувствуя себя смелее и гораздо менее опустошенной, чем раньше.

— Тогда пошли.

Дорога до Белгравии занимает около получаса, и хотя мы тревожно оглядываемся назад, никто нас не преследует. Ночь в Лондоне тихая, мимо нас проезжают лишь несколько экипажей, растворяясь в синих весенних сумерках.

Мы даже не пытаемся стучать в дверь величественного особняка Труммеров из известняка. Тех, кого мы ищем, внутри быть не должно.

Девушки следуют за мной на задний двор, к конюшням. Я стучу в боковую дверь сарая, но она оказывается приоткрытой.

— Алло? — шепчу я. — Есть здесь кто-нибудь?

Конюх, которому не больше пятнадцати, в испуге выпрыгивает из одного из стойл. Он вытирает грязные руки о фартук.

— Миледи. — Он делает неуклюжий испуганный поклон.

— Мы ищем Джозефа, — говорю я.

Мальчишка снимает кепку и нервно теребит ее в руках.

— Простите, я не могу вам помочь. Он не вышел на работу сегодня утром. Он что, в беде?

— Он оставил что-нибудь после себя? — спрашиваю я.

Мальчик выглядит озадаченным:

— Только несколько своих инструментов.

— Но не все?

Он качает головой:

— Не думаю, нет.

— Спасибо. Это всё.

— Я думала, ты собиралась поговорить с ее родителями, — говорит Фейт, пока мы идем обратно к дворцу.

Я качаю головой. Труммеры не скажут мне ничего стоящего. Если я хоть что-то о них знаю, то они сейчас сидят внутри и оплакивают не Грир, а потерю своего социального статуса.

Слабая улыбка касается моих губ.

— А что, если они сбежали? Что, если они вместе?

— Или что, если она убила и его тоже? — отвечает Мэрион. Фейт толкает ее локтем.

Такая вероятность тоже есть, я сама о ней думала.

— Но теперь у нас есть надежда. Раньше ее не было.

Я поднимаю лицо к звездам и посылаю подруге пожелание — где бы она ни была, пусть будет в безопасности и невредима, в объятиях парня, который ее любит. Я представляю ее уже на полпути к Гретна-Грин, в задней части кареты, влюбленную и свободную. Именно такой я решу ее запомнить.

Стражники не выказывают ни малейшего неудовольствия, открывая ворота, чтобы впустить нас обратно на территорию дворца. Остальные девушки возвращаются в коттедж, но я машу им рукой, чтобы шли без меня — я слишком беспокойна, чтобы сидеть в помещении перед камином.

Гравийная дорожка освещена факелами, которые выхватывают лишь мерцающие фрагменты огромной зеленой лужайки.

— Айви? — шепчет голос в темноте.

— Брам?

Он выходит на дорожку, улыбаясь той самой, разрывающей сердце улыбкой, от которой кажется, будто он светится изнутри.

— Ужасный день, — говорит он.

— Просто кошмарный.

Он раскрывает объятия, и я падаю в них, зарываясь лицом в его грудь. Долгое время он просто держит меня. Впервые я не думаю о том, чтобы заставить его влюбиться в меня — я просто позволяю себе быть в объятиях, когда мне это так нужно.

Он слегка отстраняется и подхватывает выбившуюся прядь, упавшую мне на плечо.

— Я сделаю для тебя всё, что угодно, Айви.

Я не могу сдержать румянец, заливающий мои щеки.

Мы идем по гравию к роще деревьев у края пруда, достаточно далеко от факелов, куда не дотягивается их свет.

Он подается вперед, и в эту долю секунды всё, о чем я могу думать, — это Эммет. Я отчаянно пыталась не вспоминать ту ночь в гостинице, но ничего не могу с собой поделать. Она возвращается ко мне вспышками. Его руки в моих волосах, голодный напор его губ, крепкие линии его тела, прижатого к моему.

Губы Брама касаются моих, и я изгоняю все мысли об Эммете. Брам добр, мил и хочет меня.

Я притягиваю его ближе, вцепляясь в ширину его плеч. Поцелуй становится более настойчивым, и он проскальзывает языком за мои зубы.

Он целует меня так, будто вкладывает в это весь смысл. Мои вены пульсируют от осознания его желания. Брам может быть принцем, он может даже не быть человеком, но вся власть здесь принадлежит мне.

Я отстраняюсь и смотрю на него. Мы оба тяжело дышим, и в лунном свете он кажется почти невыносимо красивым. Я тянусь вверх и провожу пальцем по линии его идеальных бровей, по острому подбородку, по впадинам скул. Я заправляю прядь волос ему за ухо, чтобы разглядеть вблизи слегка заостренный кончик.

— Это только начало, — говорю я.

Он улыбается, и я не могу удержаться, чтобы не ткнуть пальцем в его ямочку. Он прижимается лицом к моей ладони.

— Хорошо. Потому что я не намерен на этом останавливаться.

— Где Эммет? Я не видела его сегодня вечером, — спрашиваю я позже у Лотти, когда она расплетает мои волосы.

Ее пальцы замирают.

— Он уехал. Отправился на охоту или что-то в этом роде.

Он говорил, что у него никогда не было склонности к охоте. Уехал. Почему он не попрощался?

— Когда он вернется?

— Думаю, не скоро. Он взял одежды на месяц или два. Его камердинер жаловался на это весь день.

— Когда его брат вот-вот обручится? Это кажется странным.

Лотти просто пожимает плечами.

— В духе Эммета. Он всегда находил способ увильнуть от важных событий. Удивлена, что он тебе не сказал, — говорит Лотти. — Он написал записку Фейт. Я доставила ее сегодня утром. Возможно, у нее есть подробности.

Я хмурюсь, глядя на свое отражение в зеркале.

— Возможно.

— О! — восклицает Лотти. — Кстати, о де Верах. — Она достает из переднего кармана своего фартука мою записку, ту самую, что была адресована отцу Эммета. — Принц-консорт Эдгар тоже уехал, судя по всему, еще несколько недель назад.

— Почему?

Лотти хмурит брови.

— Знаешь, это самая странная вещь, абсолютно никто не знает. От него не было ни единой весточки.

Из приоткрытого окна тянет прохладным ветерком, но вовсе не поэтому мне вдруг становится холодно. На меня наваливается осознание: сезон почти окончен, а я осталась совершенно одна.