Глава двадцать седьмая

— Почему ты такая угрюмая, Айви? — спрашивает меня Грир на следующее утро за завтраком.

— Я вовсе не угрюмая.

Грир пожимает плечами, не проявляя особого интереса.

— У тебя кислое выражение лица со вчерашнего дня. Что-то случилось? Лидии снова нездоровится?

— Нет, нет, ничего подобного.

Я откусываю кусочек сдобной булочки с коринкой и часто моргаю. Соберись, Айви. Сейчас не время для жалости к себе.

— Хотя с твоей стороны очень мило, что ты спросила.

— Я люблю тебя, Айви. Прости, если я когда-нибудь заставляла тебя сомневаться в этом.

Сомневаться? Да она только тем и занималась, что заставляла меня сомневаться. С того самого первого момента, как она оставила меня одну в саду, я постоянно сомневаюсь. Я потратила половину жизни в погоне за ее одобрением. Это единственная причина, по которой мы стали такой хорошей парой лучших подруг.

Но тут она наливает мне чашку чая — две ложки сахара, капелька молока, именно так, как я всегда любила, — и что-то внутри меня оттаивает.

— Я тоже тебя люблю, Грир.

В коттедж входит лакей, вытянувшись во весь рост в своей темно-синей ливрее. На серебряном подносе он несет свиток бумаги. Эмми оказывается единственной, у кого хватает смелости взять его. Она разворачивает свиток и читает: «Леди Айви Бентон, леди Грир Труммер, леди Эмми Ито, мисс Фейт Фэрчайлд, леди Мэрион Торн и леди Олив Лисонби сердечно приглашаются на аудиенцию к Её Величеству, королеве Морьен. Немедленно».

Наши горничные заполняют коттедж с отточенностью танцоров. Через несколько минут шляпки уже приколоты, платья застегнуты, и мы спешим через влажную лужайку к Кенсингтонскому дворцу.

Мы следуем за одним из пугающих лакеев королевы вверх по парадной лестнице, точно так же, как делали это во время Парада Пакта. Не могу поверить, что раньше не замечала, насколько странные и пятнистые вены на их руках, какая впалость вокруг глаз. Человеческое тело не было создано, чтобы жить вечно. Интересно, сколько лет этому, кем он был раньше, помнит ли он вообще хоть что-то?

По стеклянной крыше равномерно барабанит дождь, а дерево посередине атриума слегка покачивается.

— Есть догадки? — шепчет мне Эмми.

— Ни одной, — честно отвечаю я.

На вершине лестницы мы сворачиваем налево, в просторный бальный зал. Мои каблуки скользят по ковру, когда я резко останавливаюсь. Мы все шестеро одинаково ахаем от изумления.

Бальный зал превратился в сад: кусты роз, темный плющ, вьющийся до самого потолка, папоротники, забившиеся в каждый угол.

Оркестр играет странную, нескладную мелодию, а столы уставлены разномастным переливающимся перламутровым фарфором.

В зале уже полно женщин, и я замечаю свою мать и сестру в окружении кучки маминых старых подруг, среди которых и мать Грир.

Королева приближается к нам.

Она одета в платье из серебристого шелка, настолько яркое, что кажется, будто на ее гибкое тело вылили расплавленный металл. Рукава усыпаны стеклянным бисером, который волочится за ней по полу. Вокруг черных глаз — густая подводка, а губы накрашены ярко-красной помадой. Но самое поразительное — это половина оленьего черепа, которую она носит вместо короны.

Кажется, она хочет, чтобы мы помнили: она — не одна из нас.

— Что это такое? — спрашивает Мэрион.

— Чаепитие, — отвечает королева Мор с болезненной улыбкой.

Сердце подступает к горлу, пока я пробираюсь к матери и Лидии, в ужасе от мысли, что они тоже оказались втянуты в это. Я не видела Лидию со дня того провального маскарада и не получала от них вестей после письма мамы.

— Я скучаю по тебе. Я так скучаю, — говорю я горячо, когда добираюсь до нее.

— Я знаю. — Всё, что было между нами, уместилось в этом слове, понятном лишь сестрам. Вина, обида и любовь — всё это переплелось в нечто такое сложное, что не выразить словами. И какое-то время мы просто сидим, чувствуя эту волну, принимая на себя всю ее силу.

Я обнимаю мать за плечи, и она оборачивается с тихим вскриком:

— Дорогая! В доме стало так скучно без тебя.

Лидия кивает:

— Это правда. Она теперь совсем меня не жалует.

У обеих какой-то странный, стеклянный взгляд. Зрачки неестественно расширены, кожа кажется восковой.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спрашиваю я.

Мать делает глоток из фарфоровой чашки.

— Чудесно. По слухам, ты победишь. Честно говоря, я и не думала, что в тебе есть такой потенциал.

— Мама? — в замешательстве спрашиваю я, но мать Грир перебивает меня:

— О, Айви не победит. Обе твои дочери — неудачницы. Боюсь, это передалось и Грир. Это единственное объяснение её разочаровывающих успехов, которое я могу придумать. Впрочем, в конечном итоге победа будет за ней. Мы, Труммеры, всегда побеждаем.

Прежде чем я успеваю ответить, дворецкий звонит в колокольчик.

— Начнем? — произносит королева. В окружении лакеев она садится и жестом приглашает нас присоединиться. Стол, тянущийся вдоль всей комнаты, уставлен едой — куда больше, чем нужно для чаепития. Высокие горы зеленого винограда соседствуют с разрезанными гранатами и спирально нарезанной ветчиной. Передо мной стоит трехъярусный торт из темного шоколада, глазурь на котором наполовину подтаяла от пламени мерцающих свечей.

Кто-то сжимает мою руку, и, подняв глаза, я ожидаю увидеть кого угодно, но только не Грир. Ее голубые глаза широко раскрыты от страха, она смотрит прямо перед собой.

Я оглядываю стол. Мы окружены родными и друзьями. Грир сидит по одну сторону от меня, Лидия и мать — по другую. Напротив — Фейт, ее бабушка с острыми чертами лица и мужчина с глазами того же оттенка синего, что и у нее.

Мэрион сидит слева от Фейт со своей матерью и младшей сестрой. Немного поодаль — Эмми и Олив со своими матерями, а также другие дебютантки этого сезона: Дейдра Ратленд, Сара Миддлбрук, Фиона Девон, Алтея Джонс и их компаньонки.

Королева сидит во главе стола, и свет свечей отражается в пустых глазницах оленьего черепа, венчающего ее голову.

Скрип скрипок, кажется, зудит прямо у меня под кожей, и я внезапно чувствую неистовый голод.

— Добро пожаловать, почтенные гости, — королева простирает руки над пиршеством. — Как же приятно видеть вас всех здесь сегодня.

— Вы меня пугаете, — внезапно выпаливает Алтея Джонс. — Мне бы очень хотелось здесь не находиться.

Королева бросает на нее смертоносный взгляд:

— Что ж, ты здесь, и ты будешь здесь до тех пор, пока мне это забавно.

Я напрягаюсь, боясь за Алтею. Обычно она такая робкая девушка.

— Что ж, для меня честь быть здесь, — вставляет мужчина, которого я принимаю за отца Фейт. — Никогда не думал, что нас снова пригласят после того, как раскрылся мой маленький секрет. — Он указывает на Фейт.

Фейт выплевывает чай.

— Секрет? Я человек.

— Не смей говорить в таком тоне, — огрызается ее бабушка. — Он оказал тебе услугу, признав тебя сейчас. Он мог оставить тебя гнить с этой матерью-шлюхой навечно.

— Довольно! — гремит Мэрион.

— Мэрион… — шепчет Фейт, словно не хочет, чтобы остальные нас слышали.

— Они не имеют права так с тобой разговаривать, — отрезает Мэрион.

— Я буду разговаривать со своей дочерью так, как пожелаю.

Вскоре за столом начинается безумие.

— Что происходит? — спрашиваю я.

Королева в восторге хлопает в ладоши.

— Я так рада, что вы спросили, леди Айви. — Толпа замирает. — Добро пожаловать на мой следующий урок. Любая жена Брама должна научиться терпеть сплетни и слухи. Что может быть лучше для проверки, чем заставить ваших друзей и семью высказать вам всё, что они на самом деле о вас думают? Ваши близкие околдованы: они будут говорить только правду, без фильтров вежливости или заботы о ваших чувствах. Когда они выйдут из этой комнаты, они забудут, что этот день вообще был.

Но мы-то будем помнить. Это подразумевается само собой. Нам придется жить с тем, что мы узнаем сегодня.

Олений череп, ужасная музыка, горы еды — теперь всё встало на свои места. Королева устраивает нам не обычный праздник. Это похоже на пир фейри, которые я раньше только воображала. Раз уж все, кроме нас, забудут об этом, она решила закатить именно ту вечеринку, которую сама хочет.

Она просто хочет развлечься, вот и всё. Я вспоминаю слова Эдуарда: после вечности остается только скука или ее отсутствие.

Шум разговоров возобновляется. Эмми заливается слезами из-за чего-то, сказанного ее матерью, и бросается к выходу. Она дергает дверь, но та заперта.

— Вы должны продержаться час, — объявляет королева, наблюдая за нами с блеском в глазах.

Я поворачиваюсь к своей семье.

— Это я два года назад пролила ту бутылку чернил на твою любимую шаль, — говорит Лидия. — Прости, что свалила вину на кота кухарки.

— Я знаю. Твои руки были испачканы черным, а ты ужасно лжешь, — отвечаю я.

Моя самая худшая часть меня порывается спросить их о вещах, ответы на которые я на самом деле знать не хочу, — например, кто из нас у матери любимица, или любит ли меня Лидия так же сильно, как я ее.

Но есть только одна вещь, которую я действительно хочу знать.

— Ты могла бы просто сказать мне… — начинаю я, обращаясь к Лидии. Ей не нужно, чтобы я заканчивала фразу. «Ты могла бы сказать мне, где ты на самом деле была те две недели, когда пропадала».

Лидия вздыхает, измученная:

— Айви, я не помню, где я была. Это одно сплошное белое пятно.

Она обязана говорить правду. В желудке скапливается тошнота.

— Ты вообще ничего не помнишь?

— Ни одной крошечной детали. Но мне снятся сны. — Ее голос затихает, становясь мягким и далеким.

— Что это значит?

— Не знаю. Я не могу объяснить это лучше.

Моя мать наблюдает за нами с тем самым жутким остекленевшим взглядом.

— Думаю, теперь твоя очередь говорить правду, — говорит мне Лидия.

Я так отчаянно пыталась быть идеальной сестрой, спасти нашу семью от краха любыми средствами, подавляя в процессе свой гнев и собственные желания. Я делала всё это, потому что люблю своих родителей и люблю Лидию так сильно, как никогда не смогу объяснить. Но гнев во мне снова поднимается — тот ужасный прилив боли, который я не в силах остановить. Ее гораздо легче любить, когда она не стоит прямо передо мной.

— У нас был план, Лидия, и я не могу понять, почему ты его бросила.

— Айви… — она произносит мое имя, как предупреждение. Это единственная тема, к которой все еще слишком опасно прикасаться — не ее исчезновение, а ее третье и последнее предательство.

— Мы заключили пакт, — говорю я. — Мы всё продумали. Ты должна была выйти за Персиваля Чапвика, я собиралась жить с тобой вечно, и мы были бы счастливы. Я никогда не была создана для всей этой жизни. — Я обвожу жестом свое платье, высокую прическу и стены дворца. — Это ты была создана для высшего общества. Ты всегда была идеальной, милой и доброй.

— Я не могла это выносить! — Лидия вскакивает из-за стола, опрокидывая стул позади себя. — Я была идеальной, милой и доброй, а потом однажды осознала, что мне никогда не разрешат быть никем иным. Ты, мать и отец — вы все водрузили меня на этот пьедестал, о котором я не просила. Я не могла жить там вечно.

— Мы должны были быть вместе!

— Ты злишься на то, что мы не вместе, или на то, что тебе наконец-то пришлось повзрослеть и взять на себя хоть какую-то ответственность?

Это ранит так же сильно, как удар.

— Я взяла на себя всю ответственность! Ты взвалила всё на меня. Я недостаточно сильна, чтобы вынести это — это была не та роль, которую я должна была играть.

— Это была детская фантазия, Айви. Я никогда не собиралась выходить за Персиваля Чапвика. Я думала, что мы просто играем в игру, когда я давала тебе обещания. Это никогда не было по-настоящему.

— Для меня это было по-настоящему! — Это был фундамент, на котором строилась моя жизнь, и он рухнул у меня под ногами. Я не под заклятием королевы, но не могу перестать говорить правду. Да и какое это теперь имеет значение? Она всё равно ничего не вспомнит.

Мы обе плачем — крупными, некрасивыми слезами, которые невозможно остановить.

— Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела, — говорит Лидия. — Мне жаль, что я не помню сделки, которую заключила. Всё, что я знаю, — это что я вошла в тот тронный зал и запаниковала. Я представила себе жизнь такой же ограниченной, как у нашей матери, и не смогла этого вынести. Я не знаю, что на меня нашло.

Я чувствую невыносимую вину. Какой смысл делать всё возможное, чтобы спасти семью, если я не могу спасти свою сестру — человека, которого люблю больше всех на свете — от собственного яда?

— Я не хочу тебя ненавидеть! — Мой голос срывается, эхом разносясь по мраморному залу. — Ты всегда была самой красивой, самой утонченной, самой любимой из нас. Ты не понимаешь, каково это — жить в твоей тени.

Она делает шаг ко мне, а я отступаю, грубо стирая рукой слезы с лица.

— Ты была совершенством.

Она в отчаянии вскидывает руки.

— Я была идеальной, чтобы у тебя была возможность быть кем угодно другим. Ты думаешь, я не хотела огрызаться учителям, засыпать на уроках этикета или бегать по лесу вместо того, чтобы заниматься вышиванием с мамой? Может, я и была идеальной, но ты была самой смелой, самой дерзкой, самой веселой. Ты была всем тем, чем мне никогда не удавалось стать, потому что я защищала тебя.

Теперь это уже не имеет значения.

— А теперь ты бросила меня.

Слезы текут по ее щекам.

— Это не моя вина.

— Но наше будущее все равно лежит на моих плечах, — говорю я. — У меня не было другого выбора. Мама и папа недостаточно сильны, чтобы пережить изгнание из общества. В противном случае у меня никогда не было бы шанса получить предложение руки и сердца.

Моя мать слишком поглощена разговором с бабушкой Фейт, чтобы подслушать нас. Я даже не знаю, обиделась бы она, если бы услышала это.

— Ты не знаешь этого наверняка. Иногда мне кажется, что тебе нравится твое мученичество, — отвечает Лидия.

Я думала, что смогу нести ответственность за эту семью на своих плечах, но она раздавливает меня. Такое чувство, будто я больше не могу дышать.

— Это не твоя обязанность — спасать нас, — говорит Лидия.

— Конечно, моя! Никто другой не берет на себя инициативу! Всё было бы гораздо проще, если бы ты не была такой упрямо наивной. Мир — это не сказка, Лидия. Вещи не всегда волшебным образом складываются к лучшему. Никакой прекрасный принц не придет тебя спасать.

Она закатывает глаза и откидывает голову назад, смеясь.

— Это иронично слышать от тебя, которая прямо сейчас надеется, что прекрасный принц спасет ее!

— К черту тебя, Лидия.

Я оглядываю зал — за столом воцарился полный хаос. Фейт забилась в угол вместе с Мэрион, пока ее отец и бабушка кричат друг на друга.

Мать Эмми по пальцам перечисляет все ее физические недостатки один за другим.

Сестра Мэрион составляет список всей одежды, которую она украла у Мэрион в ее отсутствие.

Мать Олив в деталях рассказывает об интрижке, которая у нее была с братом собственного мужа, в то время как Олив наблюдает за этим в ужасе.

Но самое жуткое — это мать Грир, которая сидит в полном молчании. Она никогда не упускала возможности сказать своей дочери что-нибудь язвительное.

Королева обходит стол по кругу. Рога ее короны то и дело цепляются за лианы и радужные ленты, свисающие с потолка.

Она кладет бледную костлявую руку на плечо матери Грир.

— Есть что сказать, леди Труммер?

Ее мать прочищает горло.

— На самом деле, есть кое-что, что не дает мне покоя.

— Пожалуйста, поделись, — настаивает королева Мор.

— Мама, — шепчет Грир, бледная как полотно.

Мать поворачивается к ней.

— Знает ли милый принц Брам о твоем грязном конюхе?

Слезы катятся по щекам Грир.

— Мама, пожалуйста, не надо этого делать.

— Потому что он действительно должен знать, что твой отец и я застали вас в весьма компрометирующей позе утром в день Парада Пакта в этом году.

Она поворачивается к королеве:

— Лучшие гувернантки и учителя со всего мира, но каким же разочарованием она оказалась. Добродетель Грир уже не восстановить.

Грир рыдает:

— Пожалуйста, нет.

Я застыла в ужасе.

— Грир… — произносит Лидия, тянусь к ней, и это выводит меня из оцепенения.

Грир вскакивает из-за стола с грохотом и срывается к выходу. Королева лениво взмахивает рукой, и дверь перед девушкой открывается.

— Пусть уходит, — холодно говорит она, и Грир выбегает из зала.

— Грир! — кричу я, бросаясь в погоню, но она не замедляет шаг. Она даже не оглядывается. Я почти догнала ее, протянула руку, но в тот момент, когда она оказывается за порогом, королева снова взмахивает рукой, и дверь с грохотом захлопывается прямо перед моим лицом.

Я падаю назад, больно ударяясь о паркет.

Лидия помогает мне подняться.

— Она ушла. Это не твоя вина, — говорит она. Но мне кажется, что именно моя. «Я люблю тебя, Айви», — это она сказала мне утром. Я тоже люблю ее. Я люблю ее слишком сильно, чтобы выносить эти страдания. Эммет говорит, если его план сработает, я спасу всех от жестокости королевы, но сейчас я чувствую себя такой беспомощной, не в силах помочь им.

— О, это еще цветочки. Фейт… — начинает отец Фейт, но я не даю ему договорить. Я вскакиваю прямо на стол, опрокидывая чашки, мой ботинок вязнет в глазури кокосового торта.

— Я целовалась с Брамом на маскараде у Уэлби! — выкрикиваю я. За столом воцаряется тишина. Может, я и не смогла помочь Грир, но я еще могу помочь Фейт.

Все пялятся на меня, шокированные до немоты, но мой взгляд прикован к королеве. Она стоит неподвижно. Ее великолепное лицо не выражает ни единой эмоции.

— Что? — ахает мать Олив.

— Молодец, — говорит Лидия, но она не улыбается, совсем не так, как моя мать, которая выглядит сейчас как кошка, дорвавшаяся до сметаны.

Я спрыгиваю со стола, оставляя на ковре след от торта в форме ноги.

Кажется, мое самопожертвование достаточно отвлекло гостей, и отец Фейт больше не возвращается к теме ее романа с Эмметом. Вместо этого разговор переходит к тому, кто из нас победит.

— Мэрион намного красивее тебя, — кудахчет моя мать. — Но я все равно буду гордиться тобой, даже когда ты проиграешь.

Когда час истекает, раздается колокольчик, и королева выходит за дверь, не сказав больше ни слова.

Я не уверена, когда именно развеется заклятие, но мне нужно побыть наедине с сестрой, чтобы во всем разобраться. Я ненавижу ссориться с ней. Мы обе слишком хорошо знаем, как сделать друг другу больно.

Я говорю матери, что веду Лидию в коттедж, чтобы одолжить ей платье, и что вскоре мы встретимся у главного входа.

Я выбираю длинный путь, через черный ход дворца, чтобы избежать встреч с другими гостями. Звук шагов эхом отдается по мраморному залу. В комнату входит Эммет и замирает при виде нас.

— Леди Бентон и… леди Бентон.

Эммет смотрит на наши заплаканные лица. Он неловко переминается с ноги на ногу.

— Я не хотел мешать.

— Привет, — говорю я, чувствуя себя неловко и не в силах отвести от него взгляд. Он одет в кремовый льняной двубортный пиджак, его лицо раздражающе идеально, как всегда. В ушах звучит наш последний разговор: «Ты выставляешь себя на посмешище, Айви».

Он проводит рукой по волосам:

— Привет, — отвечает он так же неловко.

— Нам действительно пора идти. — Я хватаю Лидию за локоть и тяну к выходу.

В этот момент в зал статуй входит Брам и обнимает Эммета за плечи. В другой руке у него теннисная ракетка, точно такая же, как та, что, как я теперь замечаю, висит у Эммета на поясе.

— Готов, брат? — Брам замирает, увидев нас, и кланяется. — А, сестры Бентон. Всегда рад. Не желаете парного тенниса?

— Нет, благодарю, — резко отвечает Лидия, увлекая меня вниз по лестнице.

Мы уже на полпути через лужайку к коттеджу Каледония, когда она наконец заговаривает снова:

— Он тебе нравится. — Она толкает меня локтем в бок.

Я отвечаю тем же.

— Брам? Конечно. Его очень трудно не любить.

— Не он, — говорит Лидия напевным голосом. — Куда подевались наши планы вместе мучить ужасного принца Эммета?

— Они все еще в силе.

— Какая же ты паршивая лгунья.

— Это неважно. Это глупо. Я перебешусь.

Она приподнимает бровь:

— Глупо?

— Это ничего не значит.

Лидия качает головой:

— Как я и сказала — паршивая лгунья.

Мы доходим до двери коттеджа, и Лидия заключает меня в неловкое объятие.

— Не буду притворяться, что понимаю, что здесь происходит, но я уверена, что ты со всем справишься. Когда я сказала, что из тебя выйдет чудесная принцесса, я не шутила. Просто… береги себя. Тебе не обязательно всё делать в одиночку.

— Я знаю, я знаю.

Мы оборачиваемся и видим Брама, бегущего через лужайку с теннисной ракеткой в руке. Он приближается к нам, тяжело дыша.

— Прошу прощения за свою грубость там, — он убирает с лба выгоревшую на солнце прядь волос. — Мне следовало спросить, как вы доберетесь до дома, леди Лидия. Пожалуйста, позвольте мне проводить вас.

— О… — Лидия смотрит в землю и краснеет. — Это вряд ли необходимо. Матушка будет ждать.

— Нет, я настаиваю. Я провожу вас обеих. Если не ради вас, то ради Айви.

Что-то во мне теплеет от того, что Брам хочет позаботиться о человеке, которого я люблю больше всего на свете. Лидия робко поднимает глаза, а затем снова опускает их.

— О, хорошо, тогда. — Она берет его под руку.

— Когда вернешься, расспросишь о Грир? — подталкиваю я Брама. — Она выглядела нехорошо.

Брам кланяется:

— Разумеется. — Я смотрю, как они вместе скрываются из виду, пересекая огромную лужайку.

Я сижу в постели, читая роман, Олив внизу печет что-то на кухне, когда в дверях появляется Фейт Фэрчайлд.

— Можно поговорить?

Я киваю, удивленная, и закрываю книгу. Она садится на кровать Олив — ту, что раньше была ее собственной, — и выдыхает:

— Прости меня. — Эти слова звучат в ее устах неестественно, словно она не привыкла их произносить. — Спасибо за то, что ты сделала сегодня днем, за то, что защитила меня. Ты не обязана была этого делать.

Вечер выдался напряженным. Грир до сих пор не вернулась, и я места себе не нахожу от беспокойства. После сегодняшнего чаепития мои чувства обострены до предела, и неожиданное извинение Фейт заставляет меня едва не расплакаться.

— Конечно, я это сделала, — говорю я.

— Я была несправедлива к тебе, — продолжает Фейт. — Прости. Просто… я все время злюсь на всех и на всё.

— Я понимаю. Даже больше, чем ты можешь себе представить. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это сегодня.

— Всё в порядке, — говорит она, хотя обе мы знаем, что это не так. Она встает и опирается на дверной косяк, словно хочет сказать что-то еще.

В комнату заглядывает Мэрион и кладет подбородок на макушку Фейт.

— Она говорит «спасибо» за нас обеих?

— За вас обеих? — переспрашиваю я.

— Очень тонко, дорогая. — Фейт закатывает глаза и закрывает за собой дверь.

На следующее утро мы просыпаемся и видим свежую газету, положенную в ногах каждой кровати. Крупными печатными буквами выведен заголовок: «ЕДИНСТВЕННАЯ ДОЧЬ ЛОРДА ТРУММЕРА МЕРТВА. ЕЙ БЫЛО ВОСЕМНАДЦАТЬ. ТЕЛО ИЗВЛЕЧЕНО ИЗ ТЕМЗЫ СЕГОДНЯ НА РАССВЕТЕ».

Перевод выполнен https://t.me/mousebookagency