Грир Труммер

Когда мама впервые сказала мне, что я больше не могу общаться с Айви, я проплакала целую неделю. Потом она продала мою вторую любимую лошадь и пригрозила, что продаст и первую, если я позволю своим слезам помешать подготовке к сезону, так что плакать я перестала очень быстро. С мамой было невозможно выиграть. За восемнадцать лет я усвоила это достаточно хорошо. Она почти перестала бить меня, когда мне исполнилось шестнадцать, но иногда мне хочется, чтобы она начала снова. Ее психологические игры гораздо хуже, потому что их куда труднее предугадать.

Мама никогда не любила сестер Бентон. Они были настолько самодостаточны, настолько верны самим себе, и я думаю, это пугало ее, потому что мама не хотела, чтобы я была кем-то иным, кроме как ее идеальным маленьким солдатом. Я не знала, как выглядит настоящая семья, пока не села за обеденный стол Бентонов и не увидела, как они сплетничают и спорят об искусстве и философии. Никто не приказывал им говорить тише — это поразило меня больше всего.

Айви иногда отпускала язвительные замечания о том, что она вечно живет в моей тени, но я тоже завидовала ей. Наша зависть подпитывала сама себя, пока не вплелась в саму ткань наших отношений.

Я не была особо удивлена, когда Лидия погубила свою семью. Она жила с той безрассудностью, какая бывает у человека, которому всю жизнь твердили, что он совершенство. Она не боялась оступиться, потому что каждый ее шаг до этого встречали аплодисментами. Она была хороша в этой нашей жизни. Ей нравилось быть на виду, жить так, будто она на сцене и всё это — лишь одна большая игра. Когда я была маленькой, я думала, что ненавижу ее; теперь у меня достаточно самопознания, чтобы понять: у того, что я чувствовала, было другое имя — зависть. Сейчас это уже не имеет особого значения, нет смысла зацикливаться на прошлом.

Но в год дебюта Лидии кое-что изменилось. Айви стала появляться у меня дома с озабоченным видом и историями о том, что произошло накануне. У Лидии не было ни одного поклонника, не говоря уже о предложениях.

Между этим фактом и отсутствием у Лидии публичной сделки — это было позором, пятном на репутации семьи, и мне было жаль Айви, потому что она, похоже, еще не осознавала этого. Она была слишком занята беспокойством о сестре, чтобы беспокоиться о себе самой.

Все всегда думали, что Лидия выйдет за Персиваля Чапвика. В тот день, когда она отвергла его предложение, Айви пришла ко мне и весь вечер проплакала на моей кровати. «Она обещала», — рыдала она. Я никогда не умела утешать плачущих людей.

Я была совсем не такой, как сестры Бентон. Я всегда точно знала, какой будет моя сделка. Мы с мамой решили это вместе, когда мне было десять и стало ясно, что из моего носа не вырастет ничего изящного. Я часами смотрела на себя в зеркало, а мама стояла прямо за моим плечом. Она проводила мизинцем по переносице и приговаривала: «вот тут». Это было похоже на любовь. Это был единственный способ, которым она умела обо мне заботиться.

У девушек Бентон не было нашей практичности.

Вот почему Айви была такой хорошей лучшей подругой. У нее всегда были наготове истории о королях фейри, или она хотела строить маленькие домики из листьев для утят. Мне нравилось жить в ее мире вместе с ней. Я упивалась вечерами в доме Бентонов, где никто не кричал. Ее родители, казалось, действительно любили друг друга; я даже не знала, что такое возможно, пока не встретила их.

Друзья — это сложная штука в нашем деле.

Было больно оставлять ее, но я знала, почему должна это сделать. Я перерезала нити, связывавшие меня с ней, словно заканчивала вышивку. Я любила Айви, но недостаточно сильно, чтобы позволить ей погубить меня.

С раннего детства, сидя у матери на коленях, я училась прятать чувства так глубоко, чтобы больше не могла до них дотянуться. Айви отлично поместилась в том темном месте.

Ее отсутствие в моей жизни оставило пустоту, и не только в одном смысле. Я потеряла не просто доверенное лицо и подругу, но и способ занять свое время. Часы, которые я обычно проводила с Айви, внезапно освободились. Я взяла за привычку ходить в конюшни рано утром, до примерок, уроков этикета или прогулок по парку. В основном я просто избегала маму, но было приятно гладить шею своей лошади и заплетать ей гриву.

Именно там я впервые снова начала разговаривать с Джозефом.

Мы дружили в детстве, и он позволял нам с Айви мучить его. Мы гонялись за ним и вплетали ленты в его волосы, пока он не вырывался от нас, извиваясь. Но он уже почти вырос и стал мужчиной. Я даже не подозревала, что он все еще работает на нашу семью, думала, может, он уехал учиться или еще куда.

Но вот он — в мягком утреннем свете конюшни, в фартуке, с напильником кузнеца в руках.

— Миледи. — Его голос был таким глубоким, что я вздрогнула. — Я не знал, что вы здесь.

Я испугалась, что в свою очередь напугало лошадь: она заржала и взбрыкнула. Я отшатнулась и запуталась в подоле своего платья. Я бы полетела прямо на каменный пол конюшни, если бы Джозеф не поймал меня.

Помню, как я посмотрела на него снизу вверх и поняла, что никогда раньше по-настоящему не видела его. «Я держу вас», — вот и всё, что он сказал, и я влюбилась в него в тот же самый миг.

После этого я приходила в конюшни каждое утро. Мы пили чай, сидя вместе на тюках сена, и он учил меня, как начищать до блеска конскую сбрую. Он был первым человеком после Айви, кто действительно меня слушал.

Я скребла свои руки до мяса, чтобы мама не увидела черные следы ваксы под ногтями. Мы все смеялись над сделкой Олив, из-за которой она осталась без ногтей, но, честно говоря, возможно, она была умнее всех нас.

Джозеф был слишком воспитан, чтобы поцеловать меня первым, хотя я намекала на это неделями. В итоге мне самой пришлось податься вперед. Утро было серым, окутанным дождевым туманом, и я приподнялась на цыпочки и коснулась своими губами его губ в дверях сарая. Он был так ошеломлен, что не шелохнулся, и я подумала, что всё неверно истолковала. Я отстранилась, но он посмотрел на меня своими большими голубыми глазами, а затем поднял меня в воздух и признался, что любил меня всю свою жизнь. Это было всё, о чем я когда-либо мечтала.

Мы тайно встречались месяцами. Джозеф умолял меня сбежать с ним, говорил, что использует свою сделку, чтобы раздобыть карету, достаточно быструю, чтобы довезти нас до шотландской границы, или чтобы заставить наши семьи забыть, что мы когда-либо существовали, — чтобы мы могли жить в мире. Но я не была такой храброй, как он. Я смотрела на свой нос в зеркале и придерживалась маминого плана.

Мама застала нас в утро Парада Пакта. Это было безрассудно, я знала, но мне нужно было попрощаться. Он заставил меня пообещать, что я покажу ему свое прежнее лицо в последний раз. Я не сказала ему тогда, но у меня всё было продумано. Я выйду замуж за какого-нибудь скучного пожилого вдовца и найму Джозефа работать в наших конюшнях. Мы могли бы жить вместе, пусть даже в тени.

Мама ворвалась в конюшни как раз на рассвете. Ярость на ее лице так исказила черты, что на мгновение я ее не узнала. Она волокла меня за волосы обратно в мою комнату, и Джозеф понимал, что лучше ее не останавливать. Она била меня по животу, чтобы синяки не были видны под платьем для Парада Пакта, била основанием ладоней — точно и прицельно. Отец смотрел, сложив руки на широкой груди, и говорил мне, что это всё моя вина, что я должна была знать, как себя вести.

Думаю, возможно, мама потащила меня на помост бороться за руку Брама только потому, что хотела найти повод взять в руки нож и посмотреть, как я буду истекать кровью. Но насмешка судьбы была в том, что, когда она резала меня, я не чувствовала ровным счетом ничего.

Когда я вошла в тронный зал королевы, чтобы заключить сделку, я была настолько онемевшей, что не могла соображать, и попросила о том, что мы с мамой всегда планировали. Сейчас я об этом жалею.

Я удивилась, когда королева Мор посмотрела на меня, склонив голову, и спросила: «Чего ты боишься больше всего, леди Труммер?»

Никто никогда не спрашивал меня об этом, даже Джозеф.

Я остановилась на варианте: «быть вынужденной говорить правду». Это был самый честный ответ, который я могла придумать, и когда-нибудь, возможно, я смогу посмеяться над иронией этого. Я построила жизнь, основанную на лжи; я была достаточно честна с собой, чтобы понимать это. Я говорила матери, что люблю ее. Я говорила Джозефу, что буду его вечно. Я притворялась, что совсем не скучаю по Айви.

Я планировала жизнь, в которой продолжу лгать — своему будущему мужу, матери, самой себе.

Королева просто рассмеялась в ответ на мои слова и сказала: «Я всегда восхищалась искусными лжецами».

Я вышла из той комнаты с новым лицом и повернула направо, а смех королевы всё еще эхом отдавался у меня за спиной.

Джозеф ахнул, когда впервые увидел меня.

В ночь Парада Пакта я пробралась в его крошечную, похожую на чулан комнатку для прислуги. Я удивилась, застав его там. Я была уверена, что мама уволила его, но она знала, что если оставит его поблизости, это причинит мне еще больше боли. Мерцание его фонаря осветило мое новое лицо.

— Разве я теперь не красивее?

Он замешкался, и это разозлило меня настолько, что к горлу подступила тошнота.

— Скажи мне, что теперь я красивее, Джозеф.

— Я считал, что ты была совершенна и прежде. — Он продолжал полировать седло, над которым работал, словно не в силах взглянуть на меня.

Одна случайная слеза скатилась по моей щеке.

— Ты ошибаешься. Ты всего лишь конюх, что тебе знать об утонченном вкусе?

Я давила и давила, пока он наконец не сказал это, хотя я видела по его лицу: он сам в это не верит.

— Теперь ты красивее, — произнес он, но он был не таким искусным лжецом, как я. На самом деле, лгал он просто отвратительно.

— Я знаю, — ответила я.

— Ты станешь принцессой, — сказал он позже, проводя пальцем по моему обнаженному плечу, когда мы лежали вместе в его постели.

Я видела, что он верит в это. Я покачала головой.

— Скорее всего, нет. Он выберет Мэрион. — Моя рука ныла там, где мама сделала надрез.

— Как кто-то может не хотеть тебя? — Но он не смотрел на мое лицо, когда говорил это, словно больше не мог.

Сбегать к нему стало довольно просто. Виконтесса Болингброк спит как убитая, а дом моих родителей находится в пешей доступности от дворца. Иногда я вижу призрачный силуэт Айви, пересекающей лужайку в то же время. Надеюсь, она идет к Браму. Я была бы рада за нее.

На рассвете я прокрадываюсь по улицам и встречаю Джозефа в сарае, как раз когда первые лучи света пробиваются сквозь пыль в амуничнике. Он закрывает глаза, целуя меня, и кажется, будто ничего не изменилось.

Когда Брам выберет другую девушку и я стану признанной старой девой, я вернусь домой, и мы продолжим жить, как жили. Никому никогда не нужно знать правду.