Глава двадцать четвертая

Я хлопаю Эммета по плечу — его куртка настолько мокрая, что она хлюпает под силой моей ладони.

— Ферн?

— Это имя показалось мне самым похожим на Айви из тех, что пришли в голову.

— Изольда, Изабель, Имоджен?

— Из тебя получается более убедительная Ферн.

Я фыркаю и отправляюсь подбросить еще дров в слабый огонь.

Выгонят ли меня из конкурса немедленно? — задаюсь я вопросом. Опозорят ли публично, как мою сестру, обрекая на то, чтобы провести остаток жизни, рыдая в подушку в темной комнате? Или подвесят у Ворот Предателей, как повстанцев, о которых рассказывал Эдуард? А может, королева оставит меня при себе. Она ведь так любит играть со своей «едой».

Эммет молчит, сидя у огня — весь, вместе со своей промокшей одеждой. Он роняет голову на руки и замирает.

Он не может даже взглянуть на меня.

Огонь шипит и потрескивает, пока я раздуваю пламя.

— Раз уж мы здесь, нам стоит хотя бы не замерзнуть насмерть, — говорю я.

Я снимаю свое зеленое бархатное платье-пальто, испорченные туфли, кринолин, промокшие чулки, а затем замираю. Я не справлюсь с корсетом в одиночку.

Я бросаю взгляд туда, где Эммет стоит перед огнем. Словно почувствовав тяжесть моего взгляда, он поднимает голову, и его глаза встречаются с моими.

Он медлит:

— Что?

— Я… — я не могу попросить его раздеть меня. — Ничего.

Он встает и пересекает комнату, направляясь ко мне. Я проклинаю то, как мои щеки заливаются пунцовой краской. Может, стоило позволить шторму утопить меня.

— Я знаю, как обращаться с корсетами, Айви.

У меня на языке вертится миллион колкостей, но я прикусываю его. Осторожными пальцами он развязывает узел у меня на пояснице.

Его руки скользят вверх по позвоночнику, умело и ловко распуская шнуровку.

— Ты дрожишь, — произносит он спустя секунду неловкого молчания.

Его пальцы замирают, но их теплое присутствие всё еще ощущается на моей спине.

— Тогда поторопись, — отвечаю я.

Эммет тяжело вздыхает и возвращается к работе с корсетом.

— Вот, — говорит он, и после последнего рывка корсет падает к моим ногам. Я делаю шаг из него, оставаясь лишь в промокшей сорочке и панталонах, которые стали прозрачными от воды.

— Так лучше? — Его голос тихий, напряженный.

— Да, — неохотно отвечаю я.

Эммет ведет себя как настоящий джентльмен, отводя взгляд. Он берет мою промокшую одежду и аккуратно раскладывает её у огня сушиться.

Пока он стоит ко мне спиной, я выскальзываю из нижнего белья и закутываюсь в стеганое одеяло, лежавшее в ногах кровати.

Я устраиваюсь в кресле с «ушами» перед камином, и тепло вызывает покалывание по всему телу — каждый сустав начинает оттаивать.

— Ты пытаешься меня погубить? — спрашиваю я с легкой улыбкой. Эммет теперь сидит, глубоко сползя в кресле рядом со мной, всё еще промокший до нитки в своей мокрой одежде. Я надеюсь, что эта шутка заставит его улыбнуться, но она лишь углубляет складку между его бровями. Я никогда не видела его таким расстроенным.

Огонь трещит, и я высовываю пальцы ног из-под одеяла, чтобы пододвинуть их еще ближе к теплу.

— Ты бесполезен для нашего дела, если умрешь от переохлаждения, — говорю я ему.

Он не отвечает, лишь продолжает смотреть на пламя, его дыхание неровное. Шторм снаружи воет, словно банши.

— Эммет… — произношу я более настойчиво, и он словно приходит в себя, моргая. — Я не понимаю, почему ты сейчас злишься на меня.

Это заставляет его полностью переключить внимание.

— Злюсь? Я не злюсь на тебя. Я злюсь на самого себя.

— Ты не можешь управлять погодой.

— Нет, дело не в этом. Мне следовало оставить тебя в покое, позволить тебе жить своей жизнью. Самый эгоистичный поступок, который я когда-либо совершал, — это то, что я позволил тебе ввязаться во всё это.

— Это была моя идея — сбежать сегодня.

— Но тебе бы не пришлось этого делать, если бы не я.

— Хватит вести себя так, будто ты единственный, у кого есть идеи! Я тоже ненавижу её. Я тоже хочу свергнуть её с престола!

— Я не хотел намекнуть, что у тебя нет своих идей.

— Ты не единственный человек с радикальными амбициями. Единственная причина, по которой я вообще привлекла внимание Брама, — это твоя помощь. Я согласилась на это, помнишь?

— Я манипулировал тобой. Я манипулировал Фейт. Я манипулировал своим братом. Я ужасен. Твоя сестра была права в своих суждениях обо мне. Я ужасный человек.

— Я не верю, что это правда.

— Я пытаюсь… — его голос срывается, словно он сглатывает слезы. — Я так стараюсь поступать правильно, но у меня никак не получается.

— Я знаю, — тихо говорю я. Опустошение на его прекрасном лице очевидно.

— Я буду защищать тебя, как смогу, — говорит Эммет, и я знаю, что он имеет в виду деньги. Я ненавижу то, что он знает, как они мне нужны. Я уже представляю это: меня увозят в далекий загородный дом, где я буду жить не как любовница, а как тайна. Королева Мор продолжит править, и всё останется по-прежнему. Только мы с Эмметом будем знать правду о том, что могло бы быть.

Я больше не могу говорить об этом.

— Пожалуйста, переоденься в сухую одежду. Мне больно видеть тебя таким. — И это правда. Больно какой-то ноющей болью, которую я больше не могу игнорировать.

Эммет отводит взгляд от меня и наконец стягивает мокрые сапоги. Я отворачиваюсь, глядя на огонь, но слышу, как его одежда одна за другой падает на пол.

Закутавшись в другое одеяло, он снова садится рядом со мной у камина. К его губам уже возвращается цвет, и я чувствую облегчение.

Он раскладывает свою одежду рядом с моей, чтобы она просохла, и теперь всё, что нам остается — это ждать. Шторм снаружи не собирается стихать, и, судя по музыке, которая заиграла внизу, вечеринка там тоже не заканчивается.

— Мне жаль, что так вышло с твоим отцом, — говорю я ему. То, что сказал Эдуард, весь день давило на меня, и я испытывала отчаянную потребность поговорить о чем-то, кроме нас двоих.

— Было бы легче, если бы я злился на него, думаю, — отвечает Эммет. — Но мне просто грустно. Это странно — любить того, кого ты не знаешь. Еще страннее знать, что он живет всего в нескольких комнатах от тебя. У меня остались… воспоминания о нем. Я помню, как читал книги, сидя у него на коленях, и как он учил меня пускать «блинчики» по воде на пруду за нашим домом.

— Пытался ли он связаться с тобой как-то иначе, помимо скрытых посланий в библиотеке?

Эммет качает головой:

— Условия её сделки, похоже, это запрещают. Никаких писем. Он даже не может передать сообщение через кого-то другого; как только он пытается, его голос внезапно немеет. Это чуть не довело мою старую гувернантку до сердечного приступа, когда случилось в первый раз. Одно из моих самых ранних воспоминаний.

— Ты до сих пор близок со своей гувернанткой?

Эммет неуютно ерзает:

— Был. Она умерла чуть больше года назад. Думаю, ты бы ей понравилась. Ты такая же стойкая, как она.

Я качаю головой. Я упрямая, а это совсем другое, и далеко не так похвально.

— Не думаю, что я стойкая.

Эммет лишь усмехается:

— Что ж, она увидела бы в тебе то же, что и я.

— Я бы хотела с ней познакомиться, — говорю я. У меня такое чувство, что список людей, которых Эммет любит, совсем невелик. Он бережет их, прячет где-то глубоко, прижимая к самому сердцу.

— Она была ходячим противоречием. Строже ко мне, чем кто-либо другой, но ближе к родительской любви у меня никого не было. Я был одиноким ребенком, все время проводил на полу, сочиняя истории со своими игрушечными солдатиками. Она любила балет, поэтому и я полюбил балет; мы ходили при каждой возможности. Это было единственное время, когда я покидал территорию дворца.

Эта комната кажется вырванной из реальности, таким пузырем на двоих.

— На самом деле, именно там я и встретил Фейт, — продолжает Эммет. — Это было прошлым летом, после того как моя гувернантка умерла, и я сидел в зрительном зале один. Фейт сжалилась надо мной.

Тепло в моей груди сменяется чем-то холодным и мелочным.

— Очень похоже на Фейт, такое святое великодушие. Настоящая мученица, право слово, — говорю я с сарказмом.

— Ты ревнуешь? — Эммет приподнимает бровь, и я вспоминаю его недавнее признание, ту нежность, которая в нем звучала. Я вовсе не чувствую нежности, я чувствую страх перед этим колодцем эмоций, который никак не могу контролировать.

Я натягиваю на лицо дежурную улыбку.

— Это уморительно. Тебе стоит попробовать себя в комедии.

В конце концов наша одежда подсыхает достаточно, чтобы я могла снова облачиться в сорочку и панталоны. Тонкий хлопок не особо скрывает тело, поэтому я не снимаю одеяло, накинутое на плечи. Эммет натягивает полувлажные брюки и спускается вниз, чтобы принести нам ужин. Солнце давно село, но шторм всё еще бушует.

Он возвращается с подносом, на котором лежат мясная нарезка, черствый хлеб, тепличные персики и разбавленный эль.

— Я отказался от «загадочного рагу», — говорит он, ставя поднос на маленький столик у окна.

— А что, если это рагу — мое любимое блюдо?

— Тогда нам придется поработать над твоими вкусами, прежде чем ты станешь принцессой.

Мы едим в жадной тишине, а когда заканчиваем, Эммет выставляет пустой поднос в коридор. Вечеринка внизу немного стихла, хотя шторм — нет.

— Нам стоит попытаться поспать, — говорит Эммет. — Я хочу уехать с первыми лучами солнца. По дороге в лагерь придумаем оправдание.

— Согласна.

Паническая тошнота почти отступила. Моя жизнь, возможно, действительно погубленна, но сегодняшний день был таким длинным, что я слишком вымотана, чтобы по-настоящему об этом думать. Оставлю эти переживания на завтра.

Мы оба стоим в нерешительности, не зная, что делать. Наши взгляды невольно прикованы к кровати, которую невозможно игнорировать посреди комнаты.

— Ты занимай кровать, — говорит Эммет. — Я посплю на полу.

— Ты оплатил комнату, это не кажется мне справедливым, — возражаю я.

— Я джентльмен, — парирует Эммет.

— Это ты так говоришь всем девушкам, которых соблазняешь?

— Ты чувствуешь, что тебя соблазняют?

— Я не про себя говорила!

Я в раздражении перебираюсь на дальнюю сторону кровати и забираюсь под одеяло. Льняные простыни застираны почти до дыр, но пахнет от них чистотой, а матрас такой мягкий, что в нем хочется утонуть.

Я бросаю Эммету вторую подушку, и он ложится на пол с другой стороны кровати. Я задуваю лампу, и комната погружается в темноту; единственным источником света остаются мерцающие угли в камине.

Я никак не могу устроиться. Я слишком остро чувствую тепло тела Эммета на полу, всего в паре футов от меня. Судя по шороху одеял, ему тоже не удается устроиться поудобнее.

Я лежу неподвижно, прислушиваясь к дыханию Эммета и стуку дождя в окно, пока всё моё тело не начинает вибрировать, словно наэлектризованное. Через несколько минут я больше не могу этого выносить.

— О господи, ради всего святого, просто залезай в постель. Она достаточно большая для двоих.

Матрас скрипит, когда Эммет забирается на кровать и устраивается рядом. Он кладет голову на подушку, а затем поворачивается ко мне лицом — мы оба лежим на боку. Он так близко, что я чувствую тепло его дыхания, вижу окаймление его темных ресниц и то, как карие глаза поблескивают в тусклом свете угасающего огня.

— Готов поспорить, ты хочешь, чтобы я прямо сейчас тебя соблазнял, — шепчет он, и на его губах играет тень улыбки.

— И что бы ты сделал, если бы я была одной из тех девушек, которых ты уводишь в сад во время балов?

— Я водил тебя в сад во время бала.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Эммет смотрит на меня мгновение, а затем медленно протягивает руку, невесомо, как перышком, касаясь моего лица; его большой палец ложится на линию челюсти.

По моему телу пробегает дрожь.

— У тебя холодные руки, — шепчу я.

— Девушки, которых я соблазняю, обычно не столь критичны ко мне.

— Разве я не одна из этих девушек?

Если бы я была ею, то именно сейчас они бы поцеловались, правда? Я готова поспорить, что он бы нежно обхватил их лицо ладонями, чуть наклонив голову, чтобы лучше почувствовать вкус их губ.

Если бы мы были кем угодно, только не друзьями, мы бы, наверное, уже целовались.

— Ты принадлежишь моему брату.

— Я никому не принадлежу.

Он тяжело вздыхает.

— Ты же понимаешь, о чем я.

— Что бы ты сделал, Эммет? — спрашиваю я, хотя знаю, что не должна. У меня возникает извращенная потребность заставить его прямо отвергнуть меня, чтобы я могла наконец погасить этот глупый, невыносимый пожар в груди, который разгорается в его присутствии.

— Ты злая, Айви.

Дождь за окном вторит бешеному стуку моего сердца. Одно лишь тепло его тела рядом со мной поджигает меня изнутри.

Я переворачиваюсь на спину, ужасно боясь, что если он продолжит смотреть на меня так, я подамся вперед и поцелую его.

— Ты когда-нибудь целовалась? — его голос настолько тихий, что я едва слышу его из-за шума шторма.

В памяти всплывает образ Эммета и Фейт: их соприкасающиеся губы, его рука, опустившаяся на изгиб её бедра.

— Да. С Брамом, — отвечаю я, намеренно дерзко.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я спрашиваю.

Я медлю.

— Никто не захочет тебя целовать, если ты даже смотреть на них не можешь, — говорит Эммет.

— Я не смотрю на тебя, а ты всё равно хочешь меня поцеловать. — Мне хочется, чтобы он опроверг это, сказал, что я ошибаюсь.

— Я хочу целовать всех, — отвечает он, и это ранит еще сильнее.

— И все хотят целовать тебя, какая удача. — Я пытаюсь превратить это в шутку, но не выходит: голос звучит ломко.

— Но только не ты, — тихо говорит он.

— Нет, не я.

— Ты ответила ему на поцелуй?

— Да. — А ответила ли? Я пыталась.

— Ты выглядела прекрасно в тот вечер, — почти виновато добавляет Эммет. — Я не удивлен, что он тебя поцеловал. Ты отлично справляешься со своей задачей.

— Не нужно мне льстить, — отвечаю я.

— Это не лесть, если это правда.

— Я в этом не уверена. Почти уверена, что я просто застыла. Он не пытался поцеловать меня после той драки в клубе. Может, и не хотел.

— Ты спросила, что бы я сделал, будь ты одной из тех девушек, которых я увожу в сад на вечеринках. Хочешь правду? — спрашивает Эммет. — Я бы ничего не сделал. Не тогда, когда ты даже не умеешь целоваться.

— А теперь ты ведешь себя как злой.

Он на мгновение замолкает, и мне кажется, что я слышу, как у него в голове ворочаются мысли. От того, как его взгляд сверлит мой профиль, исходит почти осязаемый жар.

— Я мог бы тебя научить, — говорит он.

Это оправдание тоньше паутины. Он знает так же хорошо, как и я, что завтра по возвращении в лагерь меня вышвырнут из конкурса, а то и хуже. И я никогда больше не буду целовать Брама.

Мне следовало бы сказать «нет». Но это же Эммет.

Это Эммет — а значит, я не властна над собой.

Я поворачиваюсь к нему, наши лица всего в дыхании друг от друга. А его глаза… его глаза. Этот странный ореховый оттенок переливается золотом в тусклом свете угасающего огня.

Его взгляд пригвождает меня к месту, как бабочку под стеклом.

— Хорошо, — шепчу я. Я вся пылаю, словно одно лишь осознание того, что он сейчас коснется меня, столь же прекрасно, как и само прикосновение.

Я сажусь, скрестив ноги на кровати. Эммет приподнимается и кладет теплую ладонь мне на колено.

Он подается вперед, но как раз когда я жду, что его губы коснутся моих, он отстраняется, заставляя меня самой потянуться за ним.

На мгновение остается лишь тепло и давление.

Я прижимаюсь губами к его губам, сильнее, но не знаю, что делать дальше. Эммет замирает. Я отстраняюсь и со вздохом разочарования выдыхаю.

Эммет тихо смеется, и я хлопаю его по груди.

— Ты слишком напряжена, — говорит он.

— Знаю. Так научи меня делать это лучше.

Его взгляд падает на мои губы.

Он прижимает большой палец к моей нижней губе. Автоматически моя челюсть расслабляется, и губы приоткрываются.

— Расслабься, — шепчет он мне в самое дыхание.

На этот раз всё гораздо мягче. Он запускает одну руку в пряди моих распущенных волос на затылке, а другую кладет на поясницу. Его жар и тяжесть повсюду, словно мое тело осыпали каскадом искр.

Мои руки беспорядочно ищут опору. Я вплетаю их в его волосы и дергаю чуть сильнее, чем следовало бы.

— Тише, — бормочет он.

Его язык касается моих губ, и я замираю.

— Впусти меня, — выдыхает он. — Возьми это.

Я открываюсь навстречу бархатному давлению его языка; его рот мягкий, но настойчивый.

Он сильно тянет меня за волосы на затылке, увлекая назад, на кровать. Он нависает надо мной, заключая в плен своего высокого тела.

Я двигаюсь, отчаянно нуждаясь в облегчении, и он притягивает меня так близко, что я чувствую каждый жесткий изгиб его фигуры. Я хватаю ртом воздух, и он проводит языком вдоль бешено бьющегося пульса на моей шее, пока не добирается до мочки уха. Его зубы смыкаются на нежной коже — не больно, но достаточно, чтобы я выгнулась навстречу ему.

Он целуется совсем не так, как его брат. Он совсем не вежлив, словно изголодался по этому.

Его руки блуждают еще ниже, скользя по моей груди, а затем сжимая талию так сильно, что, кажется, останутся синяки. Я хочу прижаться к нему невозможной близостью. Он отпер во мне что-то, о чем я даже не подозревала. Я не знала, что поцелуй может быть таким. Я не знала, что что-либо в мире может приносить такие ощущения.

Внезапно он отталкивает меня. Я подношу руку к опухшим от поцелуев губам.

— Я сделала что-то не так?

— Нет.

— Тогда почему…

— Айви, — произносит он своим странным, изможденным тоном.

— Что? — шепчу я.

Он резко встает, отступая от кровати.

— Ты справилась безупречно. Думаю, урок поцелуев окончен.

Я сгораю от лихорадочной ревности к тем девушкам, которые были с ним до меня — по-настоящему, без завесы притворства и отрицания.

— Безупречно? — я пытаюсь сохранить голос легким. Мне стоит невероятных усилий не протянуть к нему руки и не умолять о продолжении. — Высший балл в школе поцелуев Его Королевского Высочества принца Эммета Де Вера? Я буду лучшей выпускницей?

Он невесело смеется.

— Не обольщайся.

Я просто очередная в длинном списке девушек. Было бы глупо думать, что я для него особенная.

— Я бы и не посмела.

Я обхватываю себя руками, крепко прижимая их к груди. Пытаюсь вспомнить Брама и его легкую улыбку. Он такой милый юноша. Эммет совсем не милый. Он безрассудный, переменчивый, и он никогда не будет моим.

Я чувствовала его тело своим. Я не настолько наивна, чтобы думать, что одна мучаюсь от этого желания. Эммет дал бы мне больше, я знаю это. Мне стоило бы лишь немного сильнее надавить, и через секунду он бы прижал меня к этому матрасу.

Но я остаюсь наедине с этой глупой, ноющей болью в груди, которая жаждет чего-то похожего на любовь. Эммет не может дать мне её, да и не мне было бы её брать.

Он скрывается в смежной ванной комнате и пропадает там так надолго, что я начинаю бояться, не уснул ли он в ванне, но наконец слышу скрип двери и мягкие шаги. Матрас прогибается, когда он ложится рядом.

Дыхание Эммета через долгое время становится ровным, и я решаю, что он, должно быть, уснул. Это придает мне смелости задать вопрос, который не давал мне покоя.

— Ты всегда был в поиске идеальной Майской королевы?

Я снова переворачиваюсь на бок, чтобы посмотреть на него, но он остается лежать на спине. Я вглядываюсь в его профиль, очерченный лунным светом, льющимся из окна.

— Я надеялся, что ты спишь, — отвечает он.

— У тебя громкая репутация. Это всё было лишь притворство?

— По большей части, — признается он. — Но не всё.

Я ненавижу то, как больно слышать это признание.

— Хочешь знать правду? — спрашивает он.

— Всегда.

— Младшая дочь Тремейнов встречалась кухонной прислугой. Я просто стоял на стреме, а потом придумал легенду, когда двух влюбленных чуть не застукали.

— А Кристин Камбер?

— Зацепилась туфлей за шпалеру, пытаясь перелезть через садовую стену, чтобы незаметно вернуться в спальню. Я просто помогал ей освободиться. Вечеринки её утомляют.

— Значит, ни один из слухов не правдив? — спрашиваю я.

— Ни один из самых популярных. Я не святой, просто я достаточно осторожен, чтобы не попасться. Свидание у меня было на самом деле с Джорджией, сестрой Кристин, хотя мы неплохо умели хранить это в тайне. А в остальном — у меня было достаточно интрижек с горничными, барменшами, доярками.

Я не могу понять, шутит ли он.

— И Фейт, — добавляю я.

Эммет замолкает.

— И Фейт.

— Ты говорил, что не любишь её.

Он сминает простыни в кулаках, прежде чем ответить:

— Мы с Фейт причинили друг другу боль, потому что не были теми, кто нужен был другому. Я был слишком зациклен на себе, чтобы относиться к Фейт с тем уважением, которого она заслуживала, а она не любила меня так, как мне того хотелось. Мы были неуклюжи, и многое сломалось, но это не значит, что какая-то великая история любви была разрушена. Мы с Фейт поговорили, теперь мы друзья. Могу тебя заверить: она меня не любит, а я — её.

Я ожидаю почувствовать ревность, но вместо этого мне становится просто грустно за него.

— Мне было всего восемь, когда отец отдал меня, — говорит он. — Я так отчаянно жаждал любви, что искал её повсюду. Прислуге, которая каждый день разжигала в моей комнате камины, приходилось постоянно менять график, потому что я начинал слишком к ним привязываться и умолял остаться со мной. По ночам, когда я должен был спать, я пробирался в конюшни и читал лошадям сказки, будто они были моими друзьями, хотя конюхи твердили, что это не так. Первые несколько лет после ухода отца я по ночам писал ему письма, подробно описывая всё, что сделал за день. Я думал, настанет день, мы воссоединимся, и он захочет узнать обо всем, что я пережил в его отсутствие. Но я перестал в это верить уже довольно давно.

Мне хочется протянуть руку, коснуться его, утешить, но я не могу.

— Мое признание в том, — продолжает Эммет, — что я вырос без семьи, в продуваемых сквозняками дворцовых комнатах, где моей компанией были лишь гувернантка, наставник да батальон игрушечных солдатиков. Всю свою жизнь я провел на коленях, выпрашивая крохи любви. Не знаю, настанет ли когда-нибудь время, когда я перестану быть таким голодным до неё.

Угрюмый нрав Эммета, его безрассудство в делах сердечных — теперь всё встает на свои места.

В ответ я решаюсь на собственное признание:

— Иногда я боюсь, что меня слишком баловали. Мне кажется, родители и сестра любили меня так сильно, что я совершенно не готова к миру, который не любит меня так же.

— Единственный человек на свете, в чьей любви я уверен — это Брам, — отвечает он.

Словно одержимая, я протягиваю руку через пустоту между нами и сжимаю его холодную ладонь. Он отвечает крепким пожатием, и я сжимаю его пальцы в ответ. Я могла бы полюбить тебя. Позволь мне полюбить тебя… Но я не могу, и он знает это так же хорошо, как и я.

Я буду принадлежать Браму, или не буду принадлежать никому.

И теперь единственное, что мне остается — это жить с этой правдой.