Глава двадцать пятая

Если моей любимой историей в книге «Фейри Британских островов» была сказка о дверях в мир фейри, то история Лидии была о короле фейри. Мы заставляли миссис Осборн рассказывать её снова и снова, пока она не стала такой же привычной и затертой, как бороздки на её разделочной доске. Согласно легенде, задолго до королевы Мор, когда Англия еще была диким краем, портал между мирами был открыт. Иные свободно проходили сквозь него, ища возможности заключать сделки и используя хрупких людей как свои игрушки. Доярки уходили в ночь и возвращались на рассвете странно опустошенными. Поля за один полдень превращались в пепел или вдруг давали урожай чистейшего золотого зерна, которое таяло под первым же дождем. Младенцев похищали из колыбелей, оставляя вместо них странные копии.

Умные люди знали: нужно держаться подальше от кромки леса, не пускать чужаков в дом после наступления темноты и ни в коем случае не откликаться, если кто-то зовет тебя по имени, а ты не узнаешь голос. Была одна девушка, которая считала себя необычайно мудрой.

Её родители, напуганные редкой красотой дочери, держали её взаперти в загородном поместье, очень похожем на наше, пряча от внешнего мира и таящихся в нем опасностей.

Девушка была довольна тихой жизнью в окружении сада, братьев, сестер и книг. Но в вечер своего восемнадцатилетия она услышала музыку такой красоты, что не смогла сдержать слез. С крупными слезами, катившимися по щекам, она последовала за мелодией за пределы безопасных стен поместья, в пограничный лес. Именно там, под ивой, она обнаружила мужчину, перебиравшего струны лютни. Но это был не мужчина. Подойдя ближе, она заметила в нем нечто странное: слишком длинные пальцы, заостренные уши, лицо, настолько прекрасное, что она заплакала еще сильнее. Она поняла, что наткнулась на одного из тех Иных, о которых её предупреждали.

Она развернулась, чтобы бежать, пока он её не заметил, но не успела. Пораженный её красотой, мужчина схватил её за руку, упал на колени и умолял стать его женой.

Считая себя очень умной, она пообещала быть его женой год и один день, после чего будет вольна жить, как пожелает. Мужчина согласился на её условия и унес её через портал в свои земли, чтобы обвенчаться. И только когда на её голову на свадьбе надели корону, она поняла, что её муж — король Иного мира, и что она была обманута. Время для Иных течет не так, как для людей, и год с днем в Ином мире может растянуться на всю человеческую жизнь.

В некоторых версиях этой истории она в конце концов влюблялась в мужа, и они правили вместе долгие годы; в других — она сбегала, и он проводил остаток своей вечной жизни, пытаясь отомстить ей и её потомству. Мне всегда больше нравилась версия, где они полюбили друг друга. Мы с Лидией делали тиары из одуванчиков и представляли себя человеческими невестами короля фейри.

В моем сне я замужем за королем фейри и пытаюсь сбежать из тюрьмы нашей общей опочивальни. Он нежно проводит рукой по моему телу, прижимая меня к себе сзади.

— Иди в постель, жена.

Его язык касается раковины моего уха, и меня пробирает дрожь. Он опускает губы ниже, проводя языком по пульсу на шее, спускаясь туда, где ноют мои ключицы.

— Иди в постель, — говорит он снова, и на этот раз я следую за ним.

Его руки обжигают, прижимаясь к моей спине. Он бережно обхватывает мое лицо ладонями и убирает выбившуюся прядь за ухо. Я извиваюсь в его объятиях, пока всё тело не начинает ныть от жажды. Я не понимаю, почему он заставляет меня ждать. Он переворачивается, оказываясь сверху, и заключает меня в плен своих рук. Его колено проникает между моих ног, и я послушно раздвигаю их.

— Поцелуй меня, — шепчу я, едва касаясь его губ. — Возьми меня. Я всегда была только твоей.

Король фейри становится отчетливее. У него лицо Эммета.

— Айви, — говорит король фейри.

— Айви. — На этот раз голос звучит громче.

— Айви!

Я открываю глаза, дезориентированная, вся в холодном поту, а желание всё еще горит во мне, как лихорадка. Комната вокруг — обшарпанная и чужая. Я моргаю, привыкая к тусклому предрассветному свету.

Ах да. Шторм. Трактир. Эммет.

Я приподнимаюсь и вижу, что Эммет смотрит на меня с озадаченной улыбкой. Его волосы спутаны после сна, глаза слегка припухли.

— Тебя трудно добудиться, — говорит он.

Моя голова покоится на его теплой груди, стук его сердца отдается у меня в ушах. Он прижимает меня рукой за спину, его ладонь лежит как раз на пояснице.

Мои уши коченеют от холода, но всё остальное тело пылает от жара, исходящего от Эммета.

— Прости, — я отползаю на край кровати, вспыхнув от смущения.

— Огонь погас ночью. Тебе было холодно, — отвечает Эммет.

— Да. Холодно.

Эммет проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть румянец, проступивший на его щеках.

— Я снова раздую пламя.

— Какое счастье, что у тебя был такой хороший учитель, — говорю я, пока он склоняется над камином, чтобы открыть трутницу.

Где-то ночью он снял рубашку и теперь кутается в одеяло, занимаясь очагом.

Я теперь понимаю, что имел в виду Эммет, когда сказал, что всегда будет голоден до любви. Глядя на него, я чувствую укол отчаянного голода.

Шторм наконец утих, и рассвет пробивается сквозь окна мягким бледно-голубым светом.

Впервые я замечаю, что левая ключица Эммета неестественно выпирает под кожей. Обычно скрытая высоким воротником и шейным платком, сейчас она отчетливо видна под накинутым на плечи одеялом.

— Что с ней случилось? — я указываю на ключицу.

Эммет осторожно касается кости.

— Сломал, когда прыгал на лошадях в двенадцать лет. Я боялся, что гувернантка будет ругать, а больше за мной никто не приглядывал, поэтому я скрыл это, и кость срослась неправильно. Болело, как у дьявола.

В двенадцать лет я всё еще играла в куклы с Грир. Эммет же был настолько одинок, что у него не нашлось ни одного человека, которому он мог бы довериться и рассказать о переломе.

Он стоит ко мне спиной, раздувая огонь.

— Ты разговариваешь во сне.

Я сползаю под одеяло, пока не скрываюсь с головой.

— Пожалуйста, оставь меня здесь умирать, — кричу я.

Эммет смеется.

— Разве ты не хочешь знать, что говорила?

— Нет. Я хочу утонуть в одной из тех луж снаружи.

— Было не так уж плохо. Что-то о короле.

Я высовываю голову из-под одеяла, надеясь, что он не видит, как я покраснела. Молюсь, чтобы я не сказала ничего о том, что этот король делал.

— Это не так уж ужасно.

Эммет поворачивается и одаривает меня дьявольской усмешкой:

— А еще ты называла мое имя.

— О-ох, — вскрикиваю я и снова ныряю под одеяло.

— Это было не так уж плохо по сравнению с тем, что ты говорила, когда болела. Ты много чего наговорила.

Каштановые волосы. Сильная рука на лбу, снимающая жар.

Я снова высовываю голову из-под покрывала.

— Это был ты? А я думала, мне это приснилось.

Он замирает.

— Я чувствовал такую ответственность. Это была моя вина, что тебе вообще пришлось прыгать в ту проклятую реку. Я заставил Лотти тайком провести меня к тебе, чтобы я мог посидеть у твоей постели ночью.

Эта картина заставляет мое сердце сжаться от боли. Эммет в темноте, сидящий на том жестком деревянном стуле, пока я ворочаюсь в бреду.

— Это была не твоя вина.

Он не смотрит на меня.

— Конечно, моя.

Я вижу всё по тому, как опущены его плечи, словно на них давит весь мир.

— Эммет, ты не обязан отвечать за мою безопасность.

— Глупости говоришь.

Я не понимаю, почему в его голосе слышится злость.

Внизу, в пабе, Эммет будит почти протрезвевшего кучера, и на рассвете мы забираемся в гиг — двухколесный экипаж, запряженный одной лошадью. Эммет надеется, что легкая повозка лучше справится с размокшим ландшафтом Хэмпшира. Он платит кучеру двойную цену, чтобы тот вез нас как можно быстрее, что, впрочем, выходит не очень-то быстро.

Низины затопило, а вчерашние утоптанные грунтовые дороги превратились в реки грязи.

Во время поездки происходит нечто странное. Я вижу, как Эммет снова закрывается в себе. Мягкость в его глазах исчезает, черты лица грубеют, и холодная маска безразличия снова ложится на его лицо. Вдруг становится так, будто прошлой ночи не было, и я — всего лишь еще одна девушка, которую он игнорирует на балу, где он и так не хотел находиться.

— Эммет? — я толкаю его локтем. — Ты в порядке?

— Совершенно в порядке. — Он по-прежнему не смотрит на меня.

— Что мы им скажем? — спрашиваю я.

— Я скажу им, что отправился в Олтон напиться, а ты, со своим добрым сердцем, поехала следом проверить, всё ли со мной в порядке. Мы оказались заперты штормом в трактире, но спали в разных комнатах. Я уже подкупил кучера, чтобы он подтвердил это.

— Это плохая история, — говорю я. Она всё равно подразумевает, что я сбежала, проводила время с Эмметом без компаньонки, за пределами приличий. Меня всё равно выгонят из конкурса, но, возможно, это хотя бы спасет мне жизнь.

— Это лучшее, что я могу придумать.

Бедная лошадь плетется еще больше часа, пока мы наконец не добираемся до окраины охотничьего лагеря. Веселые гирлянды сорваны штормом и печально свисают, запутавшись в ветвях деревьев.

Мы с Эмметом спрыгиваем с повозки, и он платит кучеру как минимум втройне.

И вот оно. Момент, которого я так боялась. Время, когда моя репутация должна сгореть дотла. Лишит ли королева мою семью земель и титулов, как обещала? Убьют ли меня? Конечно, Эммет и Брам не позволили бы этому случиться, но, возможно, даже они бессильны против нее.

Мои колени дрожат, ладони стали липкими от пота. Всё, чего я хотела — это всё исправить, но вместо этого я сломала всё окончательно и бесповоротно. Прошлая ночь казалась сном, но холодный свет реальности уже здесь, и он больно режет глаза.

Эммет шагает вперед первым, словно меня здесь и нет. Я плетусь за ним следом, как тень.

Я ожидаю суеты, скандальных криков и тяжелых взглядов. Вместо этого мы находим… пустоту.

Палатки все еще закреплены на своих платформах, хотя после шторма выглядят изрядно потрепанными. Земля превратилась в сплошное месиво из грязи, столы и стулья с первой ночи наполовину опрокинуты и покрыты грязью.

— Они что, уехали? — спрашиваю я.

Эммет выглядит таким же озадаченным, как и я.

В этот момент из большой палатки для прислуги выходит лакей, с ног до головы покрытый грязью. Он кланяется Эммету, испугавшись нашего присутствия.

— Ваше Высочество, неужели вы вернулись?

— Я… — Эммет лихорадочно ищет ответ.

Внезапно позади нас слышится звон удил и лай собак. Мы оборачиваемся и видим вереницу запряженных лошадьми повозок и карет, въезжающих на территорию лагеря. Впереди на лошади едет Брам, который выглядит таким же безупречно причесанным, как обычно. Того же нельзя сказать об остальной части группы: они выглядят так, будто часами брели по колено в грязи.

Брам спешивается, быстро кланяется мне и тепло обнимает Эммета.

— Один из моих самых памятных дней рождения. Как вы устроились здесь, в лагере?

— О… — Эммет запинается, пока мы оба осознаем, что произошло. Охотничья партия Брама, должно быть, тоже задержалась из-за шторма. Мы опередили их всего на несколько мгновений. Эммет моргает и расправляет плечи. — Немного сыровато, но в остальном всё в порядке.

В нашей грязной с прошлой ночи одежде мы выглядим ничуть не лучше, чем прибывшие охотники. Мы оба придумываем вялые оправдания, мол, не хотели во время шторма отвлекать прислугу от отдыха, чтобы они готовили нам постели.

Эмми, Мэрион, Грир, Олив и Фейт спрыгивают с кареты, выглядя так, будто прошли через войну. Даже виконтесса Болингброк растрепана, что кажется чем-то за гранью реальности — как будто наблюдаешь за собакой, идущей на задних лапах.

— Боже мой, что случилось? — спрашиваю я.

— Это было ужасно, — говорит Эмми. — Ливень застал нас в лесу.

— Вы были там всю ночь?

— Повара поставили палатки для нашего обеда, так что мы не были совсем уж беззащитны перед стихией, но одна из палаток порвалась посреди ночи и вылила всю воду прямо на Грир, — объясняет Мэрион. Я смотрю на Грир, чьи волосы до сих пор висят влажными прядями вдоль спины.

— Магия Брама поддерживала огонь, но я, честно говоря, думала, что утону, — говорит Фейт.

Брам виновато улыбается.

— Жалею, что никогда не старался изучать магию лучше.

Я иду за остальными в нашу палатку. Они переодеваются в сухое и кутаются в вязаные шали. Мы по очереди заплетаем друг другу косы, пока они засыпают меня вопросами о том, как прошла моя ночь.

— Наша палатка устояла, — лгу я. — Было немного холодно, но, похоже, нам повезло гораздо больше, чем вам.

— Ты была там только с прислугой? — спрашивает Грир.

— Ужасный Эммет тоже был здесь, — напоминает ей Олив.

— Он не ужасный, — отрезает Фейт.

— О боже, он пытался тебя соблазнить? — спрашивает Грир. — Готова поспорить, он наверняка сказал что-то вроде того, что ему нужно «согреться телом, чтобы выжить». Настоящий негодяй. — Она смеется, и мне приходится приложить все усилия, чтобы засмеяться вместе с ней. Руки Фейт всё еще в моих волосах, и она слегка сильнее дергает их, заканчивая плетение косы.

— Не дай бог Браму услышать, как ты это говоришь, — предостерегает Фейт.

Лагерь сворачивают быстро: все жаждут поскорее выбраться из леса и вернуться к теплу и уюту дворца.

Путь до Кенсингтонского дворца занимает больше десяти часов — мучительный, сотрясающий кости день на забитых грязью дорогах. Какое же облегчение вернуться в «Каледонию-коттедж», в медные ванны, полные дымящейся воды и ароматических масел! Я тру кожу до красноты и жжения, словно пытаясь смыть с себя тяжесть прикосновений Эммета, но в итоге лишь оставляю кожу воспаленной.

Следующие несколько дней мы проводим в напряжении, ожидая следующего урока королевы. Но вместо этого нас встречают лишь бесконечные уроки этикета у виконтессы Болингброк днем и бесчисленные партии в вист по вечерам. Мы даже не видим Брама — он, похоже, поглощен собственным светским календарем.

Я не могу перестать думать о том, что Эдуард сказал об отце Эммета. Наскоро написав записку на имя Эммета: «Нам нужно поговорить», я передаю её Лотти, вложив между остальными письмами сегодняшней почты.

В пятницу — ежегодный садовый праздник у Хинчингбруков, и нам всем не терпится выбраться за пределы дворца.

Дворцовые портные сшили для нас праздничные дневные платья, украшенные нашими цветами по месяцу рождения. Мой день рождения в октябре, поэтому мой наряд расшит по вырезу, подолу и рукавам календулами — яркие оранжево-желтые всполохи выполнены с таким мастерством, что я ахаю при виде них. Остальная часть платья сшита из нежно-зеленого муарового шелка. Лотти приносит подходящий ободок с двумя милыми желтыми бантиками, которые располагаются как раз над каждым ухом.

Бледно-голубое платье Олив усыпано живокостью, платье Мэрион — маргаритками, а наряд Фейт — нарциссами, которые выглядят до странности по-свадебному.

Праздник проходит в огромных садах Хинчингбруков. Они развесили хрустальные люстры на деревьях, расставили изящные столы с пастельными петифурами и привязали радужные ленты к карнизам, балконам и живым изгородям.

Мы общаемся часами, пока оркестр играет жизнерадостные мелодии, плывущие над садами.

Я стою в розовом саду с набитым пирожным ртом, когда меня кто-то дергает за рукав. Я оборачиваюсь и вижу Эммета, стоящего под ярким солнцем в ярко-синем сюртуке с золотой окантовкой. Сегодня он выглядит как настоящий принц: волосы наконец укрощены и больше не падают на лоб. Это первая наша встреча после катастрофической охоты, и при виде его лица меня охватывает облегчение. Но вслед за ним приходит знакомая ноющая боль прямо в центре груди. Было бы лучше, если бы я могла забыть четкую линию его челюсти, крошечную морщинку в уголках глаз, его темные ресницы, его чувственные губы. Его лицо каменное, словно он ничего не чувствует, глядя на меня.

— Гостиная внизу, через пять минут, — шепчет он, а затем снова небрежно прогуливается по саду, как будто мы вообще не разговаривали.

Я пробираюсь сквозь толпу гостей и пять минут спустя нахожу дверь в гостиную Хинчингбруков в тихом боковом коридоре.

Вот максимально подробный перевод:

Внутри было темно: шторы плотно задернуты, а мебель укрыта белыми чехлами. Я прохаживалась взад-вперед минуту или две, пока дверная ручка не повернулась и в комнату не вошел Эммет — он двигался широким, уверенным шагом.

— Добрый день, леди Айви, — произнес он.

— Мы что, снова вернулись к формальностям после того, как… — Мы делили одну кровать, касались друг друга в темноте. Я не могла заставить себя произнести это вслух. Казалось, Эммет думал о том же: между нами промелькнул полный напряжения взгляд.

Мы замерли, услышав шаги в коридоре. Затем дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Брам. Я нырнула за диван, скрывшись из виду. Брам закрыл за собой дверь и повернул замок. Эммет застыл, ошеломленный и безмолвный.

Челюсть Брама сжалась.

— Я не дурак. Настало время наконец поговорить о том, что здесь происходит.